Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом - Алёна Скиф

Последующее произошло в замедленной съёмке. Кадка закачалась, будто нехотя, потом с ленивым грохотом опрокинулась, рассыпав по идеально чистому ламинату около пяти килограммов земли, мелких камушков и бедный, сломанный фикус.

— Ма-а-ам! Ой-ё-ёй! — завопила Катя из вигвама.

Я бросилась, как на амбразуру, но было поздно. Из горла Ярослава вырвался звук, средний между стоном, смешком и предсмертным хрипом. Казалось, он не фикус, а свою бизнес-империю увидел поверженной.

— Он… он жив, — констатировала я, подхватывая виновника, с которого сыпалась земля, как с бульдозера. — Они как термиты. Только милее и громче.

— Я… вижу, — проскрипел Ярослав, глядя на руины своего фитодизайна. Цвет лица у него стал интересного, землисто-серого оттенка.

Хаос, словно почувствовав слабину, нарастал лавинообразно.

Катя, вынырнув из вигвама, обнаружила коробку с новыми игрушками и с криком «Сюрприз!» высыпала её содержимое горой на светлый диван. Пуфы-груши, будто живые, покатились по полу, немедленно став мячами. В воздухе запахло печеньем (мама открыла пачку «чтобы нервы успокоить»), и на огромном столе из массива тут же появилось липкое пятно от пролитого компота, идеально круглое, как мишень.

Я металась между фронтами, как белка в колесе: вытирала, подбирала, уговаривала. Это напоминало попытку вычерпать океан чайной ложкой.

Ярослав первые полчаса просто стоял, прислонившись к стене, будто в отключке. Он наблюдал, как его выверенный, тёплый, «живой» дизайн поглощает чёрная дыра детской энергии.

Потом он медленно, как зомби в хорошем костюме, поплёлся к своему «романтическому уголку для двоих». Сел в кресло, взял со столика чудом уцелевший тюльпан и стал крутить его в пальцах, уставившись в пространство с видом философа, размышляющего о бренности бытия.

Я подошла, чувствуя себя виноватой, как подручный стихийного бедствия.

— Ярик, извини… Они всегда такие. Сначала всегда страшно, потом привыкаешь. Как к жизни в джунглях, только с LEGO на полу.

Он посмотрел на меня. Злости не было, только шок. Как у человека, который читал про ураганы, но никогда не был в эпицентре.

— Они… они загрязняют окружающую среду, — сказал он, как будто сделал важное открытие. — И делают это очень активно, с разрушением и беспорядком.

— Не беспорядком! — поправила я, гладя его по плечу. — Это интерактивный перфоманс. Они исследуют границы. Наша задача — немного… смягчить эти границы.

Я оттащила Сережу, который уже заинтересовался хрустальной вазой (откуда?!), в ванную отмываться. Катя, выдохшись, устроилась на диване среди игрушечного хаоса и стала тихонько читать Лабубу книжку, водя пальцем по строчкам.

Шум сменился гулом усталости. Мама на кухне, победив ящики, таки нашла соль и с чувством выполненного долга включила чайник.

Я снова подошла к Ярославу. Он всё ещё сидел, держа в руках уже увядший тюльпан.

— Ну что? — тихо спросила я. — Передумал? Скажи честно. Пока мы ещё можем сделать вид, что это была экскурсия.

Он посмотрел на фикус-инвалида. Потом на Катю, мирно мурлыкающую на диване. Потом на Сережу, которого я держала на руках, а он, чистый и довольный, пускал пузыри и пытался поймать свой нос.

И тогда случилось чудо.

Ярослав медленно встал. Подошёл к этажерке, порылся и вытащил не глянцевый альбом, а старую, потрёпанную тетрадь в клеёнчатом переплёте (видимо, реликвию рабочих). Поднял с пола синий карандаш.

Потом, с видом хирурга, приступившего к сложнейшей операции, подошёл к сломанному фикусу. Оторвал кусок скотча (он волшебным образом оказался у него в кармане) и очень аккуратно, с нежностью, примотал оторванный лист к ветке. Получилось жалко, криво и трогательно. Лист бессильно болтался, как повязка на ране.

Затем он открыл тетрадь на первой странице и вывел карандашом:

«Экспонат № 1. Фикус Бенджамина. Лист оторван Сережей Громовым (1 год). 16:47. Кадка опрокинута. Проведена временная консервация. Требует наблюдения».

Он показал мне. Потом обвёл взглядом комнату: синий мазок на мольберте, пятно на столе, груду игрушек, землю на полу.

— Нет, — сказал он на выдохе. И в его голосе не было решимости, а было какое-то новое, обалдевшее, но твёрдое принятие. — Я не передумал. Я просто… неадекватно оценил силы противника. Тактическая ошибка. — Он глубоко вздохнул, и, кажется, с этим вздохом из него вышла последняя частица «музейного» прошлого. — Но разведка боем проведена. Теперь я знаю. Дом это не место, где всё на своих местах. Дом это место, где эти места ежесекундно меняются, ломаются и перекрашиваются. И, судя по всему, — он обнял меня одной рукой, прижав к себе Сережу, и поцеловал мне макушку, — мне срочно нужно закупить промышленный скотч, цистерну моющего средства и бронежилет. И, возможно, начать вести летопись.

— Не преувеличивай, — усмехнулась я и обвела взглядом гостиную. — Хотя, может ты и прав.

— Добро пожаловать домой, главный куратор, — сказал он, и его улыбка стала немного грустной. — Похоже, наша главная выставка под названием «Жизнь» только что началась. И судя по тому, что все билеты раскупили, она будет очень популярной.

После ужина, который мама, несмотря на хаос, умудрилась сотворить из того, что нашла в холодильнике (оказалось, Ярослав успел закупить и продукты), в лофте наступила странная, умиротворённая тишина.

Мама, уставшая, но счастливая, пошла в свою комнату наверху. Сережа, сытый и уставший от игр, уснул у меня на руках, пока я его укачивала, сидя на новом диване.

Я уложила его в приготовленную временную кроватку и вышла в гостиную. И замерла от удивительной картины.

В детской зоне, под мягким светом торшера, на том самом пёстром ковре сидел Ярослав. Рядом с ним, укутанная в один из новых пледов, лежала Катя, прижимая к себе Лабубу. А Ярослав… Ярослав, мой суровый босс, читал ей сказку. Не по планшету, не с телефона. Он держал в руках старую, потрёпанную книгу с золотым тиснением — видимо, тоже найденную в закромах этажерки.

Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал тихо, низко, слегка нараспев. Он читал про Ивана-царевича, и в его интонациях не было ни капли иронии или снисхождения. Была полная, почти детская серьёзность. Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в её взгляде читалось уже не просто принятие, а настоящее восхищение.

— …и сказала ему лягушка человечьим голосом, — читал Ярослав.

— А она умела говорить? — прошептала Катя.

— В сказках это умеют все, — ответил он с той же серьёзностью. — Главное это уметь услышать.