Одноклассники - Юлия Захарова

шар коснулся земли, я поймала себя на мысли, что не хочу возвращаться вниз. Но, ступив на твердую почву, поняла: я уже не та, что приехала сюда позавчера. Что-то внутри изменилось. Что-то хрупкое, но живое проснулось во мне. И пока мы шли к машине, я не оглядывалась. Потому что знала: этот рассвет, эти краски, это тепло… Они останутся со мной навсегда.

Вечер опустился на Сочи тихо, как пепельный шлейф. Солнце ушло за горы, оставив на небе розовые полосы, будто шрамы от заката. Мы ужинали на террасе — вдвоем, при свечах, под шелест листвы и далекий шум моря. Воздух был свежим, но по вечернему теплым, с чуточкой прохлады, с запахом жасмина и тлеющих углей с соседнего гриля.

Я сидела напротив Макса, и глаза мои горели. Не от усталости. От впечатлений. От того, что весь день я чувствовала себя живой. Как будто после долгой зимы впервые вышла под солнце и поняла, что кожа еще помнит тепло.

— Я никогда не думала, что смогу так… парить, — сказала я, поднимая бокал с белым вином. — Не только на шаре. А просто… внутри.

Макс улыбнулся. Не широко — сдержанно, как улыбаются тем, кому радуются искренне.

— Ты просто забыла, как это — быть собой, — сказал он. — А сегодня ты все вспомнила. Я рад, что смог сделать это для тебя…

Я кивнула. И в этот момент в голову хлынули мысли. О Жеке. О Леле. О том, как они, наверное, смеялись за моей спиной, думая, что я такая дурочка, никогда ни о чем не догадаюсь, как целовались, едва оставшись наедине, пока я готовила для них ужин, как придавались плотским утехам на рабочем столе в офисе. Сколько же времени все это продолжалось? Я разозлилась. И меня прорвало…

Я жаловалась, и жаловалась, и жаловалась… Выливала на Макса всю свою боль, обиду и гнев. На Жеку, на Лельку, на свою сломанную жизнь… А он, молча, пил вино и слушал.

— Не ожидала, что она так поступит со мной! — сокрушалась я. — Мы ведь с ней дружили с детского сада. В школе были неразлучны. И потом тоже… Ели-пили за одним столом! Я даже хотела, если у меня родится когда-нибудь дочка, в честь нее назвать. Ольгой… Она же свидетельницей была у нас на свадьбе…

Я опрокинула в себя остатки вина в бокале, схватилась за бутылку и налила еще.

— А он? Чего ему не хватало? Вот скажи — чего? — но Левашов не ответил, только пожал плечами. — У меня дома всегда порядок, я вкусно готовлю. И в постели… Никогда ему не отказывала. Ни разу не сказала, что у меня болит голова, живот и… Какие там еще отмазки обычно придумывают женщины, чтобы избежать близости?

Я опустошила бокал наполовину двумя большими глотками и уставилась на Макса. В голове зашумело от количества выпитого спиртного, кровь закипала.

— А знаешь… — я с вызовом посмотрела на Левашова. — Плевать на них! На Жеку, на Лельку! Пусть будут счастливы! Только ни черта у них не получится!

Я выпила еще немного и слишком сильно хлопнула бокалом по столу, так что у него треснула ножка.

— Ой, прости, — я перевела дыхание, поняв, что у меня слишком разыгрались эмоции.

— Ничего, — Макс встал, принес мне новый, наполнил, а заодно накинул мне на плечи пушистый плед, так на улице стало холодать.

— Прости, — прошептала я снова. — Не хотела портить такой хороший день…

Макс ничего не ответил. Только посмотрел на меня — внимательно, как будто видел не только слова, а то, что за ними: обиду, горечь, боль, которую я пыталась залить вином и утопить в злорадстве. Дальше мы сидели в полной тишине, погруженные каждый в свои мысли. Каждый новый глоток был как попытка доказать себе: я сильная, я не сломалась, я лучше. А внутри все клокотало от ярости и кричало: меня предали, меня выбросили, я никому не нужна.

На город спустилась глубокая ночь. Даже звезды стали тусклыми, а луна спряталась за откуда-то взявшейся тучкой. Стало прохладно, ветер усиливался. Я поежилась, по коже побежали мелкие мурашки. Но не от холода, а от осознания, что я снова все испортила. Левашов привез меня в это прекрасное место не для того, чтобы слушать мое нытье о Жеке и Лельке. Наоборот, он хотел, чтобы я отвлеклась, забылась, выдохнула. И у меня почти получилось. Я прекрасно провела эти два дня, но потом все равно что-то пошло не так.

Я мысленно приказала взять себя в руки, посмотрела на Макса и попыталась изобразить улыбку. Он заметил мой взгляд и вынырнул из своих раздумий.

— Ты замерзла? — Левашов слегка коснулся моей руки, и мурашки тут же увеличились в размерах.

Я поежилась.

— Идем в дом? — предложил он.

Я кивнула, поднялась с кресла, поплотнее закуталась в плед. Макс забрал вино и бокалы, задул свечи, и мы вернулись в номер.

— Прости еще раз, — попросила я снова, подходя к нему совсем близко. — Ты столько сделал для меня. Я очень тебе за это благодарна.

Я положила ладонь ему на грудь и осторожно провела вниз, к накаченному до кубиков прессу. Левашов напрягся. Он смотрел куда-то мимо моего плеча, дыхание его сбилось, сердце глухо стучало на всю гостиную.

Я обвила его руками за шею, приникла всем телом. Он дрожал. Я подняла голову. Наши взгляды встретились. Губы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице, терпкий запах дорогого вина, смешанный с мятной свежестью и фруктовыми нотками цитруса.

Я потянулась к нему, захотела поцеловать, но… он внезапно отстранился.

— Не надо, Надь… — его голос прозвучал хрипло.

Я отскочила от него, опустила глаза. Щеки вспыхнули от стыда. Он отверг меня…

— Прости… — прошептала я уже в который раз за вечер, а на глаза навернулись слезы. — Я просто подумала…

Договорить я не смогла, ком подступил к горлу.

— Что ты подумала? — он говорил жестко, почти с обидой. — Что меня надо отблагодарить? Что я тебя покупаю?

— Я подумала… Что нравлюсь тебе… — слова давались мне с трудом.

— Нравишься… — Макс с горечью усмехнулся и поднял на меня глаза. — Я влюбился в тебя с первого взгляда. Еще в школе… Только тобой и грезил!

— Понятно… А я, дура такая, тебя тогда не оценила! — я заламывала пальцы на руках от отчаяния. — А теперь ты вернулся весь такой успешный, богатый, и решил показать мне, кого я потеряла?

— Не говори глупостей! — он подскочил ко мне, обнял, крепко