Бывшие. Ненависть между нами - Марина Мартова

Отец зло срывает с себя присоски приборов, и они наконец затыкаются.

Мы застываем в тяжёлой липкой тишине, которую вскоре нарушают тихие слова отца:

— Много лет назад, — начинает он медленно, — я тоже был молодой. Влюблённый. И глупый. Я уже по уши был повязан, но думал, что смогу разделить эти два мира. Работу и семью.

Молчу.

Исподлобья смотрю на него.

— Её звали Настя, — говорит он, а я понимаю, что никогда не слышал этого имени. — После одной из разборок... — он останавливается. Его кадык движется вверх-вниз. — Настю прислали мне… по частям. В пакетах.

Прикрываю глаза.

Твою мать.

— Я не хотел такой же участи для твоей Даши и для тебя, — продолжает отец. — Поэтому, когда заметил, как Анжелика и её папаша делают всё, чтобы вас развести, я не стал вмешиваться. Так было правильно.

Встаю. Начинаю нервно вышагивать по палате.

Шаг. Второй. Третий.

Не могу сидеть.

Не могу дышать.

— Я знал, что тебе подкидывают фотографии с Дашей и этим придурком, твоим будто бы другом, — голос отца звучит ровно, без каких-либо эмоций. — Я знал, что Анжелика вертится вокруг тебя, но ты её не замечал. И даже когда тебя накачали в клубе в тот вечер, я не стал вмешиваться.

Останавливаюсь. Смотрю на него.

— Так было правильно, да?

— Именно! — Он зло смотрит на меня. — И не смей осуждать меня! Ты бы тоже сделал всё для своего ребёнка!

— Мой ребёнок не родился, отец. — Голос срывается. — А сейчас ему могло бы быть семь лет.

Он замирает.

— Что?

— Даша была беременна. — Подхожу к его кровати, ладонями с силой сжимаю железную дужку. — Неужели ты этого не знал?

Вижу в глазах отца шок... настоящий, неподдельный.

Он действительно не знал.

Смотрю ему в глаза и решаю задать ещё один вопрос:

— А теперь скажи мне, отец. Раз уж мы говорим откровенно. — Усмехаюсь, но голос ледяной. — Анжи... тогда, восемь лет назад, она была беременна от тебя?

* Никита *

Отец молчит несколько секунд, которые для меня тянутся как минуты.

Я вижу, как его тело напрягается под белой больничной рубашкой. Как взгляд тяжелеет, становится давящим. Как губы вытягиваются в жёсткую тонкую нить.

А потом он начинает говорить, словно раздавать мне смачные оплеухи.

— Я никогда бы не стал спать со снохой, — его хриплый голос звучит тихо, но в нём столько силы, что воздух в палате густеет и наливается взрывоопасным напряжением, хотя здесь и до этого дышать было трудно. — Да, я ублюдок. Да, деспот. Но спать с женой сына — за кого ты меня принимаешь?!

Последнее вырывается из отца почти криком. Он резко дёргается в кровати и тут же морщится от боли, которая прокатывается по его лицу волной и уходит, оставляя за собой серую, нездоровую бледность.

Мне неприятно на всё это смотреть... но я хочу правды.

Поэтому к чёрту всё!

Пусть жалость горит нахер!

Нас никто не жалел!

— Что ты делал ночью у нас дома? — спрашиваю ровно, не отводя своего взгляда с отца.

Он тоже смотрит на меня... и вдруг начинает смеяться.

Сначала тихо, потом всё громче.

Я слушаю его хриплый, надсадный смех, который быстро переходит в кашель.

Лицо отца бледнеет ещё сильнее, скулы заостряются, на лбу появляется испарина.

Чёрт.

— Я позову врача, — нехотя отталкиваюсь от кровати.

— Не надо, — говорит отец резко. Его смех обрывается.

Мы снова схлёстываемся взглядами.

Его — тяжёлый, измотанный, но всё ещё полыхающий огнём, и мой — ледяной.

— Почти сразу после вашей свадьбы, — начинает Андрей Маркович медленно, — я заметил, что моя новоявленная сноха… неровно ко мне дышит.

Отец брезгливо, с явным презрением морщится.

— Но я никогда не поощрял её. Никогда. — он замолкает ненадолго и тяжёло выдыхает. — Я рассчитывал, что ваш брак будет таким, как у нас с твоей матерью — никаких сильных чувств, никаких скандалов. Только понимание, что это навсегда и желание дать семье наследника.

Усмехаюсь.

Горько. Коротко. Мрачно.

Вот оно. Вся моя ценность для него — возможность подержать внука в руках. Передать ему бразды правления империей, выстроенной на крови и чужих костях.

Неужели он до сих пор думает, что я позволю втянуть своего ребёнка в эти криминальные игры?

Никогда.

— Что ты делал у нас дома? — повторяю.

Снова сжимаю металлическую дужку кровати. Холодный металл жжёт ладони, но я не отпускаю.

Слышать, что был настоящим слепым ослом, что собственная жена сходила с ума по моему отцу, пока я жил рядом с ней и не замечал ничего — мерзко, унизительно… позорно.

Но это правда.

Мне всегда было плевать на чувства Анжи. И, если уж совсем честно, то и на неё саму тоже.

В том мире, где мы вращаемся, разводов не бывает. Никто не станет делить слитые воедино криминальные империи обратно. И я сам накинул на себя это ярмо, когда предложил Анжелике пожениться, потому что она носила ребёнка... а носила ли?

Но тогда я решил, что поступаю правильно… хотя в то время я вообще плохо соображал.

В груди адски болело разодранное в клочья сердце.

Мне тогда на всё было плевать. На себя — в первую очередь.

— Я приехал поговорить с ней, — тихо продолжает отец, и его голос возвращает меня в реальность.

Он прикрывает глаза на несколько секунд. Дышит медленно, с усилием.

— Она предложила чай. — он замолкает, и его губы кривятся в злой усмешке. — И я, идиот, выпил.

Молчу. Пальцами сильнее сжимаю холодную дужку кровати.

— А когда сердцебиение начало зашкаливать, а перед глазами поплыло — я понял, — его голос становится жёстче, тише, опаснее, — эта сука решила провернуть со мной тот же номер, что и с тобой восемь лет назад, и накачала меня той же дрянью.

Отец делает жадный вдох, будто задыхается. Глаза становятся тёмными, злыми, безумными.

— Я как понял — схватил её за шею, — шипит он, а я вижу, как его ладони на больничной простыне медленно сжимаются в тяжёлые кулаки, и узловатые пальцы белеют в суставах. — Убить хотел суку… но пожалел.

Его кулаки медленно разжимаются. Ладони расправляются и безвольно ложатся на простыню.

— Зря, — добавляет он опасно тихо. — Надо было.

Голова его чуть наклоняется набок.

Вижу, что сил у отца почти не осталось.

Пора уходить. Надо вызвать врача.

Понимаю это и задаю последний вопрос.

— От кого ты просил спрятать Дашу? От Анжи? Или от её папаши?

Отец долго молчит, но потом его бледные губы разлепляются.

— От