Идеальный отец - Alexis Hall

– Доктор Фэрклаф хочет сказать, – пришлось мне вмешаться, – что исследования рака и без того получают огромное финансирование. А если вы хотите, чтобы ваши деньги действительно что-то меняли, небольшие организации вроде нашей способны добиться гораздо большего с куда меньшими ресурсами.

– Я понимаю, о чем вы, – заявил Сэйнт тем снисходительным, непробиваемым тоном, который я слишком часто встречал в своей работе. Обычно именно так кивали люди, в итоге выписывавшие чеки. – Но если уж начистоту, мне очень трудно воодушевиться насекомыми, которые едят дерьмо.

Тут он меня подловил.

Вся модель финансирования НАВОЗЖ держалась на людях, которые одновременно были достаточно экологически сознательны и достаточно очаровательно эксцентричны.

– Воодушевление, – предпринял я отчаянную попытку спасти ситуацию, прекрасно понимая, насколько она отчаянная, – вообще-то не является обязательным условием для поддержки благотворительной организации.

Сэйнт снова кивнул. Медленно. Вдумчиво. Так кивали люди, когда хотели сказать: «Я тебя услышал», хотя на самом деле ничего подобного не произошло.

– У меня есть влияние, – сказал он. – Платформа. Собственность. Я знаю, что мог бы стать заметным голосом правильного движения. Но сейчас слишком многое связано вот с этим. Он снова сделал тот всеохватывающий пренебрежительный жест рукой. – Со всем этим.

Впервые с момента появления Сэйнта Алекс почувствовал к нему сочувствие.

– Ох, когда смотришь на это под таким углом, ситуация и правда выглядит непростой. Нельзя же складывать все яйца в одну корзину. Я вот буквально на днях говорил Миффи: «Миффи, нам действительно нужны два дома на Мальдивах? А потом подумал: а что, если произойдет катастрофа и нам придется довольствоваться всего одной виллой?»

– Видите? – сказал Сэйнт, которого ничуть не смущало, что Алекс считает совершенно нормальной проблемой избыток мальдивских вилл. – Он понимает. И вам всем придется это понять тоже. В конце концов решение остается за мной.

– Разумеется, – сказал я, искренне благодарный Сэйнту за то, что он перебил меня прежде, чем я успел начать очередное «но…», которое ни к чему бы не привело.

– Я справедливый человек, – заключил Сэйнт, демонстрируя самое характерное качество людей, считающих себя справедливыми: непреодолимую потребность сообщать об этом окружающим. – Даю вам год. Завершите дела, найдите новую работу и все такое прочее. Экономическая ситуация сейчас непростая, и мне бы не хотелось выглядеть полным мудаком.

– Чрезвычайно великодушно с вашей стороны, – заметил Алекс, который, похоже, уже простил Сэйнту его заносчивость, потому что тот проявлял ее на приемлемом для аристократа уровне. – Хотя для памяти старика это все же сурово, не находите? В конце концов, Хилари действительно любил своих жуков.

– Да плевать мне на его наследие. Знаете, что он сказал, когда я заявил, что бросаю Оксфорд и уезжаю в тур со своей группой?

– Что? – спросил я с инстинктами человека, много лет профессионально вынужденного выслушивать богатых людей и их драму.

– Он сказал: «Де Ланси таким не занимаются». – Сэйнт нахмурился, глядя куда-то в прошлое с яростью человека, который сорок лет носил в себе одну и ту же обиду. – В итоге я сам оплатил все расходы. Пришлось даже продать свой Bentley.

Алекс выглядел потрясенным.

– О господи.

Я был на девяносто девять процентов уверен, что все кончено независимо от того, что мы скажем. Но моя работа заключалась именно в том, чтобы жить среди того самого одного процента.

– Это было ужасно с его стороны, – осторожно сказал я. – Но если вы делаете все это только для того, чтобы поквитаться с умершим отцом… не знаю. Разве вы хотите быть таким человеком?

Сэйнт медленно поднялся из-за стола. В этом движении была такая неторопливая решительность, что позволить себе ее мог только очень богатый независимый семидесятилетний анархист.

– Да, – сказал он.

И вышел.

Мы молча уставились на оставшееся на столе печенье. И молчали довольно долго. Наконец Рис Джонс Боуэн нарушил тишину:

– Что ж. Бывало и лучше.

Глава 11

В субботу я сполз вниз в своих субботних трусах – и обнаружил, что Оливер уже на ногах, одет и готов, а Спад извивается в шлейке.

– Черт, – сказал я. – Уже День Большой Прогулки?

Оливер бросил на меня игривый взгляд.

– Нет, просто приобщаю нашего щенка к кожаной культуре.

– Эй. Спад для этого еще слишком мал. Даже, если считать в собачьих годах.

– Гав, – сказал Спад.

Оливер, будучи Оливером, всю последнюю неделю приучал Спада к шлейке, вследствие чего тот чувствовал себя в ней настолько вольготно, что носился по кабинету, на ходу сметая мусорную корзину.

– Прости. – Я провел рукой по своим волосам, пребывавшим в еще большем беспорядке, чем обычно. – Просто… со всем этим… забыл.

– Люсьен, все нормально. – Оливер смотрел на меня с той ужасающим, бесконечным искренним пониманием, которое я никогда не принимал как должное – потому что это потребовало бы от меня признания, что я его заслуживаю. – Если ты не в форме – пойдем в другой раз.

– Что? – Я чуть не завопил. – Нет! Он всю неделю так старался. Сообщает, когда хочет в туалет. Начал спать внизу. Перенес все прививки. И вел себя во время прививок хорошо…

– Лучше, чем ты.

– Я переживал. Иглы были большие. А он такой маленький.

Оливер осторожно извлек Спада из мусорной корзины.

– Как бы умен он ни был, не думаю, что Спад особенно мотивируется долгосрочными стимулами.

– Но ты уже надел на него шлейку. Мы всю неделю объясняли ему, что это значит что-то хорошее, и теперь ты собираешься разбить его маленькие собачьи надежды.

– Справедливо, – согласился Оливер. – Я предпочту, чтобы надежды Спада оставались целы, пока он в таком нежном возрасте. Я могу пойти с ним сам, если тебе так проще.

– Я не хочу вас подводить, – заныл я. – Ни тебя, ни его.

– Суббота – ты имеешь право на выходной. И мое эмоциональное благополучие никак не зависит от того, пропустишь ли ты одну из многих прогулок, которые отныне ждут нас впереди.

– Но это первая настоящая прогулка Спада. С парком, с реальными шансами увидеть кроликов и других собак и всякое такое. Я не могу это пропустить. Это как пропустить его первый день рождения или его первое слово.

– Если Спад произнесет первое слово, у нас