Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— Так?

— Да. И поддерживай шею.

— Я не идиот, Ева.

— Пока в обращении с младенцами — почти да.

Он коротко фыркнул.

И вот в этой крошечной перебранке вдруг проступило что-то почти нормальное. Как будто мы не бывшие супруги на обломках доверия, а обычные молодые родители, спорящие из-за того, как правильно держать ребёнка.

Это ощущение было таким острым, что я чуть не заплакала.

Артём поднял на меня взгляд.

— Что?

— Ничего.

Но он видел.

Он всегда видел.

— Не надо, — сказал тихо.

— Что “не надо”?

— Смотреть так, будто у нас отняли целую жизнь.

У меня сжалось горло.

— А разве нет?

Он ничего не ответил.

Только перевёл взгляд на сына.

И у меня появилась страшная мысль: если бы не я, у них уже была бы эта жизнь.

Господи.

Что, если я и правда всё сломала?

Через две недели я впервые увидела её.

Не Инессу.

Другую.

Высокую блондинку в светлом кашемировом пальто, которая вышла из машины Артёма, когда он приехал к нам забирать сына на прогулку. Тогда у нас уже был этот хрупкий, вымученный режим: он приходил несколько раз в неделю, видел Мирона у нас дома, носил его на руках, ходил с коляской вокруг дома под моим настороженным контролем, иногда спорил со мной, иногда молчал, иногда смотрел так, что у меня снова начинало ломить в груди.

И вот в один из таких дней возле подъезда остановился чёрный седан. С водительского сиденья вышел он. А с пассажирского — она.

Я стояла у окна с сыном на руках и почувствовала, как по спине медленно ползёт ледяной холод.

Нет.

Только не это.

Она была не вульгарная. Не хищная. Не кричащая. Наоборот — дорогая, спокойная, уверенная. Та из женщин, которые не делают резких движений, потому что весь мир и так привык подстраиваться под их темп.

Артём сказал ей что-то, и она кивнула, оставаясь у машины.

Но этого было достаточно.

Боль пришла так резко, что я даже не сразу поняла её природу.

Ревность?

Да.

Унижение?

Да.

Глупая, запоздалая, совершенно неуместная боль женщины, которая сама отказалась от мужчины, но всё ещё не вынесла мысли, что рядом с ним уже кто-то другой.

Мама заметила моё лицо.

— Что такое?

Я молча кивнула в окно.

Она тоже увидела.

— Может, коллега.

Я чуть не рассмеялась.

Коллега.

Конечно.

Как когда-то уже было.

Через минуту раздался звонок в дверь.

Открыла мама.

Артём вошёл как обычно: собранный, спокойный, в тёмном пальто. Но я уже смотрела на него иначе. И он это почувствовал сразу.

— Что случилось? — спросил, едва увидев моё лицо.

— Кто это?

Он замер.

Даже не сделал вид, что не понял.

— Ты про Леру?

Лера.

Господи.

У неё уже есть имя.

— Значит, Лера.

Он устало выдохнул.

— Это не то, что ты себе придумала.

Я горько усмехнулась.

— Конечно.

— Ева…

— Не надо. Правда, не надо. Ты свободный мужчина. Я свободная женщина. Всё честно. Просто не надо делать вид, будто я дура.

Его лицо стало жёстким.

— Она консультант по одному проекту.

— Да-да, конечно. Я это уже слышала про женщин рядом с тобой на работе.

Он шагнул ближе.

— Ты ревнуешь?

Я почти задохнулась от возмущения.

— С ума сошёл?

— Тогда почему у тебя сейчас лицо, будто ты меня убить хочешь?

Потому что я любила тебя даже тогда, когда запрещала себе.

Потому что мне больно видеть возле тебя женщину там, где должен быть только наш общий сын.

Потому что я ненавижу в себе эту слабость.

— Мне всё равно, с кем ты спишь, — процедила я.

Он смотрел в глаза долго.

Слишком долго.

Потом сказал тихо:

— Не ври хотя бы в этом.

Я отвернулась.

Мирон завозился у меня на руках, недовольно всхлипнул. Артём шагнул ближе, протянул к нему руки:

— Дай мне его.

Я отдала сына, стараясь не касаться его пальцев.

Он взял Мирона на руки, и я увидела, как в одну секунду всё остальное отступает у него с лица. Женщины, споры, ревность, бывшие обиды — всё. Остаётся только он и ребёнок.

И от этого стало ещё больнее.

Потому что я вдруг ясно поняла: как бы мы ни рвали друг друга дальше, есть между нами человек, который будет связывать нас крепче любого брака.

И однажды мне всё равно придётся ответить себе на самый страшный вопрос:

не слишком ли дорогой оказалась цена той тайны, за которую я так держалась?

После появления Леры я несколько дней жила как на раскалённой проволоке.

Это было глупо. Нелогично. Унизительно.

Но чувства редко спрашивают у логики разрешения.

Я сама оттолкнула Артёма. Я сама скрыла от него сына. Я сама выбрала этот путь, полный страха и последствий. Так с какой стати у меня сводит грудь, когда у его машины появляется другая женщина?

С очень простой.

Потому что я всё ещё любила его.

Даже после всего.

Даже через обиду.

Даже через ужас.

Любовь не исчезает просто потому, что стала неудобной. Она может побледнеть, спрятаться, покрыться коркой злости — но внутри всё равно пульсирует.

Я ненавидела это в себе.

Особенно в те моменты, когда Артём приезжал к сыну и был с ним таким… правильным.

Не идеальным — нет. С младенцем вообще трудно быть идеальным. Он путался в застёжках бодиков, слишком сильно кутал Мирона в одеяло, однажды перепутал крем от опрелостей с массажным маслом и потом полчаса злился на себя молча, с каменным лицом. Но при этом он учился.

Быстро.

Жадно.

Так, будто отцовство для него не обязанность, а кислород, которого слишком долго лишали.

Он помнил, когда сыну давали витамин D.

Знал, в каком положении Мирон быстрее засыпает после кормления.

Замечал по крошечному изменению плача, когда это колики, а когда просто усталость.

И каждый раз, видя это, я чувствовала, как внутри меня сталкиваются две силы.

Одна шептала: ты всё сделала правильно, ты защищала ребёнка.

Другая резала больнее: ты украла у них эти месяцы.

Появление Леры только добавило яда.

На третий день после той сцены у окна Артём приехал как ни в чём не бывало. Без Леры, разумеется. С пакетами из аптеки и новой смесью от колик, которую кто-то ему посоветовал.

— Это может помочь, — сказал он, ставя коробки на стол.

Я холодно кивнула.

— Спасибо.

Он