Взлетная полоса сердца - Айлин Грин

Голос дрогнул, и я сжал кулаки.

— Тогда я взял на себя управление и принял решение возвращаться в аэропорт вылета. Связался с вышкой. С тобой.

— Ты был невероятно спокоен. Я даже не сразу поняла, насколько всё плохо.

— Я не хотел пугать тебя. И сам не должен был паниковать. Потому что чувствовал, что могу не справиться.

— Но ты справился, Леон, — она вновь нашла мой взгляд. — Вопреки своим собственным ожиданиям ты справился. Ты сделал то, что не каждому под силу.

— Потому что я был не один. Ты была со мной. Твой голос, твоя уверенность… Они вели меня. До самого конца — пока шасси не коснулись полосы.

— Мне было страшно, — призналась она. — Я слышала тебя и чувствовала, что что-то случилось. Отец молчал, а я знаю, что он никогда не молчит. И эта тишина пугала, заставляя нервничать. Но я не могла нервничать…

— А сейчас?

— Сейчас…

Её голос дрогнул, и она закусила губу.

— Я боюсь за него, Леон. Отец никогда не скажет правду, а врачи не дадут стопроцентных прогнозов. Что если он не встанет на ноги? Что если его чувствительность не вернется? Эти мысли сводят меня с ума.

Я взял её руку и прислонил к своей щеке. Мне хотелось подбодрить ей, пообещать, что всё будет хорошо. Но я боялся не меньше. И чувствовал, что я виноват. Может быть, не стоило так легко говорить всем о том, что я не хочу летать? Может быть, не стоило гневить небо?

— Леон? — Каролина вызволила меня из переживаний, легко проводя пальцами по моей щеке.

Её прикосновение было таким нежным, таким осторожным — будто она спрашивала разрешения. Будто боялась разбудить во мне боль, которую я старался сдерживать внутри.

И всё же — разбудила. Вот только не боль.

А желание. Жажду.

Быть рядом с ней.

Сегодня. Сейчас. Всегда.

Кто сделал первый шаг — я не понял. Но уже спустя секунду я целовал её, крепко прижимая к себе и пытаясь забыться, утонуть в этих ощущениях.

Её губы были мягкими, податливыми. Прикосновения — нежными. Её пальцы щекотали шею, а армия мурашек уже готова была восстать из мёртвых.

Я чувствовал каждый её вдох, каждое дрожание ресниц. Я чувствовал, как расстояние между нами окончательно сокращается, уступая место чувствам — доверию, симпатии… Любви?

Я прижался к ней всем телом, опасаясь, что она отстранится, но её руки притянули меня за затылок. Ближе. Ещё ближе.

Я бы мог провести так несколько часов — купаясь в её объятиях и поцелуях. Но она отстранилась раньше, лишая меня тепла. И давая мыслям вновь вернуться туда, откуда они предательски разбежались.

— Надеюсь, ты больше не назовёшь это ошибкой, — произнесла она, но кажется, в её голосе звучал смех.

— Лучшей, что я совершал? — уточнил я. — Каролина, я…

— Тихо, — она прижала пальцы к моим губам, — не говори. Для таких слов слишком рано.

— Для каких? — хитро посмотрел я на неё. — Я с самого утра ничего не ел. Может быть, ты составишь мне компанию?

Она замерла. Глаза распахнулись — сначала от удивления, а потом от осознания, что я ловко смог увести разговор в другое русло.

— Компанию…? Что? Ну, конечно! — она смутилась, а на щеках появился румянец. — Только загляну к папе.

— Конечно, — я отпустил её руки. — А какие слова ты хотела от меня услышать?

Она смутилась ещё больше и отвела взгляд. Потом посмотрела на меня, нахмурившись, словно спрашивая: «Ты издеваешься?».

— Никакие, — пробормотала она, но её голос предательски дрогнул и зазвучал неуверенно.

— Ты ждала, что я скажу, что люблю тебя? — не унимался я. Сейчас мне ещё больше нравилось её дразнить.

Она вспыхнула и открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент я окончательно понял, что попал. В ловушку чувств, которые рвались наружу.

— Не бойся, — улыбнулся я. — Я не скажу это сегодня.

Она вздохнула — то ли с облегчением, то ли с сожалением. А я, пожав плечами, добавил:

— Но завтра, возможно, скажу.

И по её глазам я понял — теперь она будет ждать. И я буду ждать не меньше, чем она.

* * *

Домой я вернулся поздно вечером, чувствуя, как будто меня выжали досуха. Каждая мышца ныла, глаза горели, а в груди разливалась тяжёлая гудящая пустота.

Казалось, что сегодняшний день растянулся настолько, что превратился в вечность.

В голове постоянно мелькали картинки — отчаяние Марка, резко накренившийся самолёт, мигающие приборы… Белые стены больничной палаты, слезы Каролины, которые она пыталась скрыть, но которые я всё равно углядел.

Кто бы мог подумать, что один рейс — обычный, рутинный — может всё перевернуть?

Я снял куртку и бросил её на стул. Дома было тихо — наверное, родители уже спали. Я прошёл на кухню, чтобы заварить себе кофе — крепкий. Несмотря на то, что давно должен был лечь спать.

Но сон не шёл. Потому что я боялся закрыть глаза и вновь столкнуться с воспоминаниями. И самое страшное — я не знал, что будет завтра. Что будет с Марком? Сможет ли он ходить? Летать? Что скажет мне отец?

— Леон…

Я вздрогнул и обернулся на его голос. Вот он уже стоял в дверях кухни, будто ожидая, когда я приглашу его присесть. Он выглядел уставшим. Из-за синяков под глазами он казался старше, чем был на самом деле.

— Я думал, что ты спишь, — тихо произнёс я.

— Не мог уснуть. Ждал, когда ты вернешься.

Отец подошёл ко мне, подставил чашку на стол и сел напротив. Молчал. Так долго, что я уже подумал — он снова хочет сказать мне то, что я не готов услышать.

Но потом он вздохнул и посмотрел мне в глаза:

— Леон, я горжусь тобой.

— За что на этот раз? — удивился я. — За то, что не угробил самолёт?

— За то, что в сложной ситуации ты сделал всё возможное, посадив его без потерь.

— Не считая ног Марка.

— С его ногами всё будет в порядке, — заверил меня отец. — Когда я попрощался с ним, он уже успел два раза на них встать.

Я облегченно прикрыл глаза — прекрасная новость под конец дня.

— Леон, ты сам не понимаешь, что сделал. Ты не сломался, не испугался. Ты посадил самолёт, когда любой другой мог на твоём месте