Под покровом темного неба - Риа Уайльд

Ой.

— Конечно.

— Спокойной ночи, Колтен.

— Спокойной ночи, беда, — выскальзывает мое старое ласкательное прозвище, и я вижу, как она физически вздрагивает, но ничего не говорит и исчезает из комнаты с нашим сыном на руках.

С коробкой в руке я выхожу, закрывая за собой дверь. Снова идет снег, он идет густым слоем и прибавляется к уже покрытой земле. Вдалеке я слышу, как море набегает на берег и края утесов. Я ничего не могу с собой поделать, оценивая внешность маленького бунгало, в основном оно в хорошем состоянии, но двор нуждался бы в некотором уходе, а ее запас дров для костра тревожно мал. Когда она вообще находила время выполнять всю эту мелкую административную работу вместе со всем остальным?

Я знаю, она сказала, что Имоджин помогла ей с Итаном, но это зашло бы слишком далеко.

Это просто вбивает мне в голову, что я должен был быть здесь.

Я должен был растить нашего сына вместе с ней, держать ее за руку, когда она рожала его, баюкать его теми долгими ночами.

Мои ноги хрустят по снегу, когда я возвращаюсь к дому Торина, день уже сменился ночью, город погрузился в темноту, которой у меня никогда не было на материке. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел звезды, не то чтобы я мог разглядеть их сегодня вечером из-за густых облаков.

Коробка кажется тяжелой в моих руках, не в буквальном смысле, но она словно давит на меня, и я одновременно боюсь и взволнован, увидев, что внутри.

Дом Торина освещен, отбрасывая золотистый свет на белое покрывало, а перед домом Ретт и Харпер лепят снеговика, маленькая девочка в зимней одежде и слишком большой шляпе на голове. Она сияет и смеется вместе с Реттом, когда он тащит большой снежный ком на базу, которую они уже построили.

— Привет, дядя Кольт, — с улыбкой приветствует Харпер, и я останавливаюсь.

— Здравствуй.

Ретт усмехается:

— Он такой формальный, — он толкает Харпер локтем. — Может быть, к концу зимы ты сможешь убедить его слепить снежного человека вместе с тобой.

Девушка ахает:

— Ты сделаешь это? — спрашивает она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Черт.

Ретт ухмыляется, как маленький засранец, которым он и является:

— Может быть.

— Если бы ты это сделал, я бы слепила снеговика вместе со всеми! Пока что папа лучший.

— Я оскорблен.

Харпер закатывает глаза:

— Ты всегда обижаешься, но ты не можешь быть лучшим во всем, дядя Ретт, например, как готовка, маме в ней нет равных. У твоего печенья был вкус муки.

— Господи, малыш, — Ретт похлопывает по снежку, — ты пытаешься меня ранить?

— Ты лучший в прятках! — она успокаивает его.

— Именно так! — Ретт громко кричит, его голос эхом разносится по тихому городу: — Я лучший.

— Что в коробке, дядя Кольт? — спрашивает Харпер.

— Просто мне нужно кое на что взглянуть, — говорю я ей.

— Могу я посмотреть?

— Может быть, в другой раз, — мягко говорю я ей, проходя мимо них в тепло дома.

Я слышу, как они сразу же возвращаются к лепке своего снеговика, в то время как дом наполняется голосами и смехом. Аррен, сестра Аррен Оливия, Майя и Торин сидят в гостиной, в очаге ревет огонь, согревая дом. Торин смотрит на меня и приподнимает бровь, в безмолвном вопросе спрашивая, как все прошло. Я качаю головой, потому что, честно говоря, понятия не имею, как все прошло. Все могло бы сложиться лучше, а могло и хуже, но это не уменьшило чувства пустоты, которое было у меня внутри.

— На плите есть немного еды, — с улыбкой говорит Майя, кладя руку на живот. — Она еще должна быть горячей!

— Спасибо, — я киваю в ее сторону, но не иду на кухню.

Я не мог переварить еду, пока эта коробка оставалась нетронутой. Принося ее в комнату для гостей, я закрываю дверь и кладу ее на аккуратно застеленную кровать.

Кроме двуспальной кровати и комода, тут пусто. У меня с собой немного одежды и еще меньше вещей, поскольку я оставил все на материке. Все это не имеет значения. Мне ничего этого не нужно.

Я снимаю крышку с коробки и нахожу сверху толстый фотоальбом в темно-синей обложке с нарисованными спереди созвездиями. В центре аккуратным почерком нацарапано имя Итана.

Достав ее, я кладу на колени и открываю первую страницу.

Дорогой Колтен,

Если у тебя это есть, значит, ты знаешь об Итане.

Я купила этот альбом в тот день, когда узнала, что беременна, обложка напомнила мне о нас, о времени, которое мы провели в доках. Кажется, что прошла целая жизнь, так много всего изменилось так быстро, а потом случилась беременность...

Я могла бы рассказать обо всем этом, но не буду.

Я делаю паузу, обводя пальцем написанную от руки заметку на внутренней странице, штрихи ручки отпечатались на плотной бумаге, как будто она держала ручку с такой силой, что пыталась размазать чернила по бумаге.

Долгое время это лежало на складе, я чувствовала себя такой глупой после того, как купила его, что не могла даже взглянуть на него. Я имею в виду, я купила его из-за тебя. Я была привязана к тебе, но ты не возвращался.

Но потом мне пришла в голову идея задокументировать все для тебя, на всякий случай, понимаешь?

То, как она пишет… такое ощущение, что она обращается прямо ко мне. Как будто она всегда знала, даже если это была всего лишь маленькая часть ее знания, что я вернусь.

И если ты читаешь это, то, я думаю, ты действительно вернулся. Кто знает, при каких обстоятельствах, но просто знай, что я никогда не хотела держать Итана в секрете.

Он — мое величайшее достижение. Моя гордость и радость.

Величайшее приключение.

Я перечитываю письмо снова и снова, откладывая открытие следующей страницы, чтобы представить, как ее голос обращается ко мне вот так. Как будто она хочет, чтобы я был здесь.

У меня дрожат руки, когда я в конце концов переворачиваю страницу и нахожу несколько фотографий Ванессы на разных стадиях беременности.

На первом фото она одета в синие джинсы и блузку, ее волосы развеваются вокруг нее, когда она сияет в камеру, рядом с ней ее сестра.

Под фотографией нацарапано «На двенадцатой неделе беременности». Я перехожу к следующему и к следующему и понимаю, что она делала еженедельные снимки, одни с другими, другие самостоятельно, показывая, как она продвигается во время беременности. Она