Клуб рогатых жён - Анна Гром

— Ма-а-ам, она меня обижает! — тут же меняет тактику мелкий манипулятор.

Мамаша, наконец, отмирает и включается.

— Простите пожалуйста, это я виновата, не уследила. Спасибо, что остановили его, — лепечет она, заламывая руки.

— Может, не надо было? — я хищно улыбаюсь, глядя на пацана, чей рукав всё ещё держу в своей цепкой хватке.

— Ма-а-а-ам, она мне угрожает! — мальчишка завывает на другой лад, а мне, в принципе, всё равно, что там думает про меня его мать.

— Федюнечка, солнышко, перестань пожалуйста, котёночек. Тётя спасла тебя из-под машины, — Катерина причитает, пытаясь погладить сына по голове, но от бьёт её по руке и смотрит на неё так, будто она не мама вовсе, а какая-то левая нянька, которая смеет противоречить его величеству.

Интересно, не папин ли пример этот огрызок примеряет на себя?

Нет, я детей люблю. У меня два племянника и обоих обожаю до потери пульса. Но это… Передо мной не ребёнок, а исчадие ада из фильмов ужасов. А Катя… Я даже не знаю, что испытываю к ней, не то жалость, не то раздражение от того, что она позволяет с собой так обращаться. Да кому! Шестилетке?! Весь мир кукухой что ли поехал от этого детоцентризма?!

— Я папе расскажу, что она меня за рукав дёрнула!

— Рассказывай! И пусть он ко мне придёт, я спрошу у него, откуда у него такой борзый, бестолковый и наглый малец взялся! — припечатываю я и, судя по вмиг задрожавшим губам этого пацана, из этих ожесточённых дебатов я выхожу победительницей.

Для меня эта победа не сладка. Мне горько от того, насколько размыты все границы у современных детей. Мне страшно от того, что они в шесть считают себя равными взрослым и всерьёз думают, что имеют те же права и привилегии. Только вот рассчитывая на права и привилегии, многие забывают, что к правам прилагаются обязанности, а к привилегиям развитая префронтальная кора головного мозга, которая окончательно формируется только ближе к совершеннолетию.

Мне, мои брату и сестре родители никогда не дули меж ягодиц, а наоборот наравне приучали к семейному труду. И я считаю это правильным, со своими детьми я бы поступала также.

Я ожидаю, что Катерина меня испепелит взглядом или полицию вызовет, за то, что я её охреневшую корзиночку обзываю и вообще лезу со своим воспитанием в чужой монастырь, но она смотрит на меня раскрыв рот с таким благоговением, что я даже теряюсь.

Пацан, который не ожидал такого отпора, расклеился и приутих, позволил засуетившейся матери посадить себя во второе кресло к верещащей сестрице.

— А ну закрой рот, ты чего разнылась… — слышатся с заднего сиденья отголоски высоких семейных отношений, пока Катя не захлопывает дверь.

— Простите ещё раз, им не хватает твёрдой руки… — тихо говорит она, оправдывающим жестом поправляя выбившуюся из-под резинки прядь волос с маленьким кружком колтуна. Похоже, волосы ей теперь только состригать.

— А почему?

— Что — почему? — Катя растерянно моргает, явно не привыкшая к прямым вопросам.

— Где твёрдая рука? Почему вы это терпите? Ваш супруг не участвует в воспитании? У вас все четверо так себя ведут с вами? — я строчу вопросами, как из пулемёта, до того возмутил меня этот ребёночек.

Вы вообще в курсе, что ваш любимый миллиардер трахает вашу соседку без никакого зазрения совести?! Такой адовой жести я себе даже в страшных снах не представляла. Смотрю на эту измотанную женщину, и у меня внутри поднимается ядерный коктейль ужаса, жалости и почему-то глухого раздражения.

— Понимаете, Витя много работает, у нас нет нянь и помощниц, только садовник. Витя считает, что детей не должны воспитывать чужие люди, им нужна мама, а если я не работаю, то вполне могу сама вести дом. Он в своём праве, ведь мы так хорошо живём, мы можем позволить себе гораздо больше других…

Она лепечет явно заученную и вложенную ей в голову искусным манипулятором речь, бросает украдкой взгляд на свой здоровенный, как дом, белый внедорожник от «Майбах». Но речь эта далеко расходиться с тем, что она чувствует на самом деле, это невооружённым взглядом видно, и психологом не надо быть.

— Вы серьёзно сейчас? — перебиваю её я, не в силах слушать этот бред.

— Ну, а что вы хотите? У вас же нет детей, откуда вам знать?! — Катя вдруг вскидывается, в её голосе прорезаются истеричные нотки защиты. — Разве вы не захотите, чтобы у ваших будущих детей было всё самое лучшее? Лучшее образование, развитие, все перспективы?!

Она начинает загибать пальцы, перечисляя свой ежедневный ад, который она называла «возможностями»:

— Я каждый день вожу старших в лицей и забираю, а младших в частный сад на полдня, потом у них бассейн, английский, танцы, лёгкая атлетика и хоккей. И везде надо успеть, иначе окно возможностей закроется, и дети вырастут, вы понимаете… обычными людьми.

Слово «обычными» она произносит с таким отвращением, будто мимо неё таракан мадагаскарский пробежал.

— А воспитание, вы понимаете, я же мама, я не могу кричать или приказывать мальчику, он же будущий мужчина, он не должен привыкать к такому обращению от женщины… — опять слышу заученный от интернетных коучей бред и едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза дальше орбит.

— А элементарное уважение друг к другу в семье у вас не принято? Или хотя к маме, которая вытирает этому прекрасному мальчику сопли и задницу?

Катя лишь печально качает головой и тихо, почти шепотом, произносит:

— Вы не понимаете.

Это другое, да-да. Нет, здесь глухо, как в танке. Эта Катя она несёт свой жертвенный крест и будет молчать и дальше жевать свои иллюзии, даже если её супруг устроит оргию у неё на глазах. За деньги и статус люди готовы на многое. Даже позволять топтаться у себя на голове.

Эта Катя мне не союзник. А так хотелось в этом Содоме найти хоть кого-то адекватного.

На КПП перед въездом в посёлок мне попадается на встречу «Бентли Континенталь», ультра-чёрный, как самая глубокая бездна. Сквозь его наглухо тонированные стёкла я не вижу водителя или водительницу. Но отчего-то ощущаю себя лягушкой на препаратном стекле микроскопа, которую сейчас живьём разрежут на части в экспериментальных целях.

Тридцать первое декабря я провожу на работе: разбираю отчёты о подготовке кофеен к работе в