Доктор Пышка для бандита. Я тебя не отпускал! - Дана Блэк
— Это Дагаев, мой бывший одноклассник, — передернула плечами, когда в памяти всплыло небритое и обаятельное мужское лицо, — у нас в школе была с ним одна история...
— А сейчас, значит, целовались?
Я ахнула.
— Откуда ты…
— Да у тебя губы распухли, — Зоя усмехнулась. — И по лицу все понятно. Краснеешь, как школьница.
Я хотела возразить, но дверь в палату открылась и на пороге вырос один из бандитов.
— Готово?
— Готовим, — буркнула.
— Заканчивай одна, — распорядился он и поманил пистолетом Зою, — А ты покажи, где холодильник.
— У нас там еды нет, — Зоя бросила подушку на кровать.
— А что, пышка на диете? — тот хохотнул, чем уже почти до белого каления меня довел. — Ладно, иди показывай. А дальше сам разберусь.
Зоя вышла с ним в коридор, а я, чертыхнувшись, заправила в пододеяльник одеяло. Потом распахнула форточку на проветривание, и уже собиралась уходить, как в дверях столкнулась с Дагаевым.
— Тебе нельзя вставать, — машинально выдохнула. — Швы разойдутся.
— Не разойдутся, Малышкина, — не слишком устойчиво, но он шагнул на меня, заставив попятиться обратно в палату. Я не сопротивлялась — бывший одноклассник весит, как шкаф, и если бы я начала бороться, мы бы оба упали.
Дагаев зашел за мной и повернул замок в ручке, запирая.
Щелчок.
— Нет, даже не думай! Немедленно открой! — тут же потребовала.
— Тихо, булочка, — он хищно усмехнулся. Он облизнулся, фигуру мою черным взглядом окинув. И начал расстегивать джинсы. — Помоги принять душ.
— Тебе нельзя мочить повязку, — я уставилась на его грудь, горячую, мокрую от пота, с татуировками, которые я не хотела рассматривать, но рассматривала.
— А мы аккуратно, — он шагнул на меня и притянул к себе. Прижал к горячему телу. Я никогда еще не видела, чтобы в человеке было столько сил, столько мощи, он пышет властью, он на какой-то запредельной энергии держится, черной, порочной... — Я уже сказал, что этой ночью тебя попробую. И меня не остановит ничто. У меня колом стоит на тебя, такую сочную. Ничего поделать с собой не могу.
Я открыла рот, чтобы послать его в известном направлении!
Но не успела, он толкнул меня к двери душевой, навалился сверху.
В губы мои жадно впился.
Створка распахнулась, и мы провалились в темноту ванной.
Глава 3
Дверь душевой захлопнулась за нами, отрезала даже неяркий свет ночника, что горел в палате. Внутри было темно, тесно, пахло хлоркой и кафелем...
И Дагаевым— кровью, табаком, мужским парфюмом и потом. Я ударилась спиной о холодную стену.
И в темноте этой совсем потерялась.
Он целовал жарко, голодно, на грани.
Господи!
Мужские губы вжимались в мои с отчаянной силой, язык требовательный, наглый, проникал без разрешения.
— Пусти!
Хотела вырваться, но он поймал мой подбородок пальцами, сжал. В темноте ничего не видно, только чувствуется.
Его дыхание.
Его губы.
Его руки.
Одна — на талии, сжала бок, там, где мягко, где я вечно прячу под бесформенными халатами то, что считаю лишним. Мужские пальцы тело мое исследовали в темноте.
— Какая же ты мягкая, Малышкина, — прошептал он мне в губы, щеки языком коснулся — И горячая.
— Дагаев, отвали сейчас же!
— Нет, булочка. Как же выпустить такую из рук? Сначала я везде тебя поцелую. Потрогаю, — он прикусил мочку уха, и меня током прострелило от макушки до пяток.
Боже!
Дай мне сил оттолкнуть этого мерзавца! Этого бандита, хулигана из моего прошлого, из-за которого я страдала!
Но он продолжал целовать шею, скулы, губы...
И ужасная мысль вдруг ударила меня, как пощечина.
Как же я сильно истосковалась по мужским рукам!
Ведь Антон давно не прикасался ко мне...
Не так.
Не по-настоящему.
Он говорит: «Устал, Лин», «Голова болит», «В следующий раз». Он ложится со мной в одну постель каждый вечер и целует в лоб. И этот его следующий раз я уже полгода жду. Он не говорит про мой вес.
Но он и не хочет меня.
А эта сволочь — хочет! Я чувствую каждой клеткой желание мужского тела, прижатого к моему. И даже не заметила, как он расстегнул мои белые джинсы...
Господи, нет уж, я этого не допущу никогда!
— Не смей, руки убери! — у стены забилась. — Дагаев, нет! Прекрати, я серьезно!
— Я тоже не шучу, — его усмешка низкая, хриплая, голос полон огня. Пальцы у него ловкие, быстрые — бандитские пальцы, привыкшие к оружию, к деньгам, к женщинам. Его ладонь скользнула по моему животу ниже, к резинке трусиков.
И дальше под ткань.
Ох...
— Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы взрослые люди, пампушка, и я сейчас сделаю тебе приятно по-взрослому.
— Не смей, не вздумай! Пусти я сказала! — схватилась за его плечи необъятные, оттолкнуть пытаясь.
И ахнула, когда его пальцы скользнули мне между ног.
Так легко, так морко.
— Я чувствую, как ты не хочешь, — шепнул он мне на ухо. Прижал крепче, не давая вырваться.
И начал делать свое грязное дело!
Пальцы по влаге скользили. Умело. Грубовато. И совершенно невыносимо, от его движений все сжималось и ныло, и захотелось быстрей, и сильнее...
Ах, черт!
Он не спешил, он изучал, нажимал и водил круги. Я закусила губу, чтобы не застонать, но он он будто этого и ждал.
— Молчишь, пышка? — прошептал Дагаев. — А зря. Я стараюсь доставить тебе удовольствие. И хочу слышать, как тебе хорошо.
— Не будет этого, — выдохнула. Я уже вот-вот сорвусь. — Убери руки и...
— Сейчас посмотрим, — он ускорился. Нажал сильнее.
И еще.
Еще раз.
И мир вокруг меня рухнул.
Так быстро.
Я закричала!
В темноте, прижатая к холодной плитке, с его горячей ладонью в моих джинсах, с его губами на моей шее, я взорвалась.
Изнутри.
На цветные осколки.
Волна шла откуда-то из живота, поднималась выше, ломала позвоночник, вышибала воздух.
— Да! Да! Да! — кричала в потолок.
— Какая реакция, Малышкина, — Дагаев задрал мою футболку и сжал полную, ноющую от удовольствия грудь. Пальцы впились в кружево белья, потянули. Коснулись кожи.
Он целовал.
И меня накрывало второй волной, уже медленной, сладкой.
— Какая сочная, — шептал он, целуя меня в уголок губ. — Пышка зажигательная. Я всегда знал, что под безразмерной одеждой прячется ненасытное тело.
Я дышала шумно, прерывисто. И понимала, что возвращаюсь с небес на землю.
После такого яркого удовольствия меня накрыла пустота. Оглушительная и холодная, как ведро ледяной воды.
Боже, Малышкина, что ты творишь!
Я стою