Идеальный отец - Alexis Hall

– По-моему, это часть бальзамирования, – сообщил Рис с той беззаботной уверенностью, которая позволяла ему приходить на каждое корпоративное мероприятие с новым спутником. – Ну знаешь, тебя маринуют и набивают опилками через задницу.

Меня бесило, насколько сильно я буду по этому скучать.

– Я почти уверен, что бальзамирование работает не так.

Рис Джонс Боуэн скрестил руки на груди с видом человека, готового умереть на крайне нелепом холме.

– Не думал, что ты такой специалист в этой области, Люк.

– Я не претендую на звание эксперта. Просто мне кажется, что опилки-в-заднице обычно не входят в программу похоронной подготовки.

– У нас в доме Ланкастеров есть мумия, – вмешался Алекс. – Дядя Понго притащил ее откуда-то после раскопок, незадолго до той неприятной истории с дробовиком. Она набита опилками.

– Дядя Понго? – переспросил Рис Джонс Боуэн.

– Мумия, – уточнил Алекс.

– Да, – поддержал я Риса на этом нелепом холме, с примерно такими же шансами на выживание. – Но ей их засунули именно в задницу?

Алекс задумчиво сморщил нос.

– Не могу сказать наверняка. Но… – он поднял палец. – Очень любопытная история про дядю Понго и дробовик.

– Может быть, – предложила Барбара Кленч, чей статус главного разрушителя офисного веселья в тот момент оказался невероятно полезен, – мы прекратим обсуждать дробовики, задницы и опилки в любых возможных сочетаниях?

– Мы не обсуждаем дробовики, задницы и опилки, – возразил Рис Джонс Боуэн. – Мы обсуждаем мою маму; то, что она никогда не смирилась бы с подобной ситуацией, и то, что мы тоже не должны.

Я не мог поверить, что именно Рис Джонс Боуэн сейчас выступал голосом… не то чтобы разума, потому что разумнее всего было бы просто поставить стулья на столы, выключить свет и закрыться…

…и спокойно обновить свои резюме. Но все же в его словах звучал голос чего-то. Голос людей, которые готовы за себя постоять. Голос тех, кто не собирается быть безвольной тряпкой. Голос неравнодушия.

Хотя это было неправдой. Я вполне мог в это поверить. С энтузиазмом бросаться спасать обреченное благородное дело – это было совершенно в духе Риса. А я, при всей своей любви наблюдать, как что-то рушится, вовсе не обязан был принимать в этом участие.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, мы не сдаемся. Что тогда будем делать?

– А! – уверенно отозвался Рис Джонс Боуэн. – Рад, что ты спросил, потому что…

Я ждал.

Мы все ждали.

– Ну, если смотреть на это так…

Мы продолжали ждать.

– Ты же у нас специалист по привлечению финансирования, Люк, – закончил он. – Моя область компетенции – управление социальными сетями и защита данных.

На секунду он замолчал, советуясь со своей областью компетенции.

– Думаю, что можно было бы попробовать запустить хэштег. Что-нибудь вроде #графизспиталхэмстедапытаетсяотобратьфинансированиеунашейблаготворительнойорганизациипонавознымжукамиэтововсенекруто.

Барбара Кленч, попивая чай на веранде своего идиллического коттеджа, выглядела куда менее мрачно, чем обычно.

– Полагаю, вреда от этого не будет. И, возможно, нам стоит быть чуть менее фаталистичными. Доктор Фэрклаф? – Она внимательно посмотрела в экран. – Что вы думаете?

– Я считаю, что любой, кто не способен осознать важность жесткокрылых, является неисправимым нарциссом и не заслуживает того, чтобы с ним вообще вступали в диалог.

Так доктор Фэрклаф отвечала практически на все вопросы, только разными словами. Как многие исключительно умные люди, она искренне полагала, что несогласие с ней само по себе является дефектом личности.

– Возможно, – предложил я своим лучшим тоном человека, который старается не расстроить доктора Фэрклаф, – что граф пока просто не проникся жизненно важным значением пяти тысяч видов навозных жуков по всему миру и еще более шестидесяти местных видов, а значит, при правильном подходе его еще можно переубедить?

Доктор Фэрклаф впилась в меня – точнее, в камеру – взглядом, который можно было назвать стальным. Или, учитывая тему разговора, хитиновым.

– Продолжайте.

– Ну… – Я уже рассуждал вслух, но под влиянием Риса Джонса Боуэна и доктора Фэрклаф включилась та часть моего мозга, которая, как бы не хотелось это признавать, любила свою работу и действительно в ней разбиралась. – Насколько я понял Сэйнта…

– Прошу, не называй его так, – перебил Алекс. – Единственное, что хуже аристократа, – это титулованный аристократ. А единственное, что хуже титулованного аристократа, – это поощрять титулованного аристократа в его аристократичности.

Я поднял палец.

– Да. Верно. Но что еще важнее – нет. Именно это нам и нужно. Нам как раз следует поощрять его аристократичность.

Алекс скрестил руки на груди и даже фыркнул.

– Лучше уж пусть меня сократят.

К моему неожиданному облегчению, Рис Джонс Боуэн тут же поддержал меня.

– А вот я, черт побери, не согласен. Если у Люка есть секретный план спасения НАВОЗЖ, я всеми руками за то, чтобы его услышать.

– Это не совсем секретный план… – начал я.

– Правда? – Алекс снова расцепил руки и с любопытством подался вперед. – И кому ты уже успел о нем рассказать?

– Никому, но…

Рис Джонс Боуэн нахмурился.

– Тогда очень даже секретный. Трудно придумать что-то более секретное, чем никому о нем не рассказывать. В сущности, именно это слово и означает.

– Хотя должен заметить, – добавил Алекс, – довольно скверно с твоей стороны было держать все это при себе, пока мы тут переживали из-за потери работы.

И вот она снова. Та самая организация НАВОЗЖ, которую я знал и любил.

– Никакого плана нет.

– Тогда зачем ты сказал, что есть? – потребовал объяснений Алекс. – Нехорошо, старина, совсем нехорошо, сначала дать человеку надежду, а потом…

– Я разрабатываю план, – сказал я. – Прямо сейчас.

Барбара Кленч улыбнулась.

– А как у тебя с экспромтами?

– Отлично.

И прежде чем отряд людей, не слишком уверенно управлявших собственными мыслительными процессами, успел спросить, какое это имеет отношение к делу, я сразу перешел к сути.

– В общем, насколько я понял нового графа Спиталхэмстеда, он скорее человек сильных настроений, чем сильных убеждений. По-моему, он просто хочет нас прикрыть назло своему отцу, а значит, нам всего лишь нужно убедить его, что он сам хочет… как бы это сказать… переделать нас по своему образу и подобию.

Я мысленно начал