Жестокое правление - Моника Кейн

Кин открывает рот от удивления. Он отпускает мою руку и с визгом радости бежит к скалодрому.

— Это моя комната? — спрашивает он, вращаясь на месте, с глазами, расширенными как никогда.

— Вся твоя, — подтверждает Павел.

Я не знаю, как себя чувствовать. С одной стороны, это просто потрясающе, и Кин явно в восторге. Но с другой стороны... Какой замысел у Павла? Саймон был добр к Кину только тогда, когда хотел чего-то от меня.

Пока Кин с восторгом исследует комнату, я поворачиваюсь, кладу руки на бедра и сердито смотрю на Павла.

— Это слишком. Ты не можешь просто купить его любовь.

Павел скрещивает свои впечатляющие руки и прислоняется к дверному косяку.

— Я не это делал. Я хочу, чтобы Кин чувствовал себя здесь комфортно. Ему четыре года, и он пережил многое. Даже если тебе это не нравится, я не думаю, что Кин чувствует то же самое, — говорит он, кивая в сторону Кина, который выглядит, как будто он в стране чудес.

— О, я уверена, что ему это нравится, но я знаю, что ты делаешь.

Он поднимает подбородок.

— И что же это?

— Пытаешься заставить нас забыть, что мы заключенные, украшая клетку.

Несмотря на всю роскошь, которая нас окружает, это все равно красивая тюрьма с ужасающим и сексуальным надзирателем, который, кстати, является биологическим отцом Кина.

Черт возьми.

Павел подходит ближе, обнимая меня за шею и наклоняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Это напоминает мне о том, насколько он выше меня. Насколько он больше.

В моей голове всплывает воспоминание о том, как он грубо обращался со мной, когда я была обнаженной. Клянусь, мне понадобится шоковая терапия, чтобы перестать вспоминать ту ночь, которую мы провели вместе.

— Я могу и буду покупать тебе и Кину все, что захочу.

— Извини, но это угроза?

— Нет, это обещание. Когда я чего-то хочу, я очень хорошо умею это получать. — Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моего уха. — Люди обычно не отказывают мне. Не забывай об этом, angel moy.

Властный рык в его голосе заставляет мое предательское тело напрячься в ответ, и волна желания пробегает по моей спине.

Это только потому, что я не занималась сексом пять лет, напоминаю я себе. И он был моим последним и, давайте признаем, лучшим сексом, который у меня когда-либо был.

Конечно, мой опыт был ограничен, но даже несмотря на это, я знаю, что наша химия была чертовски горячей. Может быть, это мое тело реагирует на его феромоны или что-то в этом роде.

Его глаза темнеют, когда я наклоняю голову, как будто собираюсь поцеловать его, и воздух между нами потрескивает. Он задерживает дыхание, выдавая трещину в своем самообладании.

В эту игру могут играть двое. Я могу повлиять на него так же, как он влияет на меня.

Я провожу пальцем по центру его груди, медленно и обдуманно, прежде чем опустить руку.

— Тебе стоит привыкнуть слышать от меня «нет», — шепчу я. — Потому что ты будешь слышать это очень часто.

Он смеется, ничуть не смущаясь.

— Посмотрим. Хочешь посмотреть нашу комнату?

Нашу комнату? Эти слова ударяют меня, как ледяная вода.

— Вот и пример. Нет никакой «нашей» комнаты. Я буду спать здесь со своим сыном.

Его челюсть напрягается.

— Ты можешь остаться с Кином на этой неделе, пока он привыкнет. После этого ты будешь спать со мной, своим мужем.

Боже, он, наверное, бредит. Это не просьба, даже не требование, а просто констатация факта.

Я повторяю его слова.

— Посмотрим.

Не говоря больше ни слова, я поворачиваюсь и вхожу в комнату, чтобы присоединиться к Кину, который занят изучением реплик окаменелостей динозавров в стеклянных витринах. Боже. Павел действительно не сдерживался.

— Смотри, мама! Кости динозавров! — Кин возбужденно показывает на мини-археологический набор. Как Павел умудрился сделать это за двенадцать часов?

Я приседаю рядом с Кином, чувствуя на себе пристальный взгляд Павла. Его присутствие выбивает меня из равновесия, как стрелка компаса, безумно вращающаяся рядом с магнитом.

— Мне нужно заняться некоторыми делами, — говорит Павел. — Обед скоро будет готов. Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Ярику. Он всегда рядом.

Когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю воздух, который, как я не заметила, задержала в легких, и опускаюсь на край кровати, наблюдая, как мой сын весело играет.

Взрыв смеха снаружи вырывает меня из раздумий. Я подхожу к окну, привлеченная детскими голосами. Внизу, в огромном бассейне, окруженном пышными садами, несколько детей плещутся и играют. Мальчик примерно того же возраста, что и Кин, со светлыми кудряшками и громким голосом, выполняет идеальный прыжок с бортика, а Динара аплодирует ему.

Они выглядят такими нормальными и счастливыми.

Кину бы очень понравилось здесь.

Эта мысль приходит незвано, за ней следует волна вины. Эти люди — эти семьи — часть организации, которая преследовала меня и заставила скрываться.

Но когда я вспоминаю последние сутки, я понимаю, что Павел Федоров — единственная причина, по которой я все еще дышу. Саймон был готов пустить мне пулю в лоб, только потому что я отказалась покинуть остров, подвергшийся нападению, без своего ребенка.

Я с трудом сглатываю и смотрю на закрытую дверь. Я не знаю, как примирить все это и что значит то, что я выжила благодаря человеку, которого когда-то боялась больше всего.

Павел

Глаза жгут от долгого вглядывания в таблицы, а синее свечение монитора — единственный источник света в моем офисе. Сейчас чертовски раннее утро, но вот чего никто не рассказывает о том, как управлять преступной империей: семьдесят пять процентов этой работы — чертова бумажная волокита. Прибыль, подставные компании, транспортные накладные, замаскированные под что-то совершенно другое. Неприглядная реальность, скрывающаяся за властью.

За окном рассветает. Я спал всего несколько часов. Я все еще не могу поверить, что она здесь.

Пять лет я представлял, как будет, если я снова прикоснусь к ней, проведу с ней еще одну ночь, и теперь Хоуп здесь, под моей крышей. Как моя жена. Но все в этой ситуации чертовски сложно.

Вчера, глядя на ее лицо, когда она увидела комнату Кина, я заметил, как ее выражение полностью смягчилось, а в глазах заблестела искренняя благодарность. Затем я увидел, как ее стены снова поднялись, подозрение заменило удивление, когда она пыталась понять