Опалённая жизнь - Мари Милас
— Хочешь прокатиться на новом мерине? — Люк хлопает меня по плечу, когда мы
выходим из амбара, и показывает на шикарного коня, бегущего рысью в ближайшем загоне.
Его черная грива блестит на солнце, а мощные мышцы и сухожилия перекатываются
при каждом движении. Он действительно шикарный, уверенный, невероятно сильный.
— Нет, пускай развлекается, пока может.
Завтра утром его запрягут, и начнется тяжелая работа на ранчо.
— Не помню, чтобы ты отказывался от хорошей езды, — Люк поправляет свою шляпу.
Он работает ковбоем в «Дыхании» не первый год, поэтому прекрасно знает, что я частый гость
ранчо.
— Я ездил сегодня на Аметисте, — говорю я. — Не все потеряно.
Да, и эта езда до сих пор отдается в моей спине. Возможно, я слегка переоценил
свои возможности, когда решил запрыгнуть на лошадь одним махом, как раньше.
А ведь я даже не выпендривался перед Лолой, просто сделал это по привычке, но
кожа на спине так натянулась, что лопнула в нескольких местах. После комы мне удавалось
ездить на лошадях, но, видимо, еще слишком рано забираться в седло с прыжка.
Мне пришлось заставить Томаса покинуть вечеринку на десяток минут, чтобы он
обработал мне раны. Я не могу допустить попадания пыли или пота, иначе все может закончиться
очень-очень плохо.
Мой друг как раз подъезжает к нам на Индиго, на которой они сидят с Джеммой, как
пара голубков.
— Вы знали, что на Столетнем хребте начали расти цветы? — спрашивает Томас. — Я
думал, огонь там все выжег.
— Да, — кивает Нил, выходя из амбара с курицей под мышкой. Где он вообще ее
взял? — Пару лет действительно ничего не росло, только этой весной начали пробиваться первые
ростки.
— Моя мама всегда говорила, что крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти, —
мой взгляд не отрывается от ярко-оранжевого солнца, опускающегося за Столетний хребет.
Только произнеся эту фразу, я действительно задумываюсь о словах мамы.
Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти…
Почему я думаю о себе и Лоле? За сегодняшний день я не раз ловил себя на мысли,
что, может быть, наконец-то настал момент, чтобы действовать. Чтобы сделать эту женщину
своей.
Я говорил ей с пылкой уверенностью о том, что она не должна бояться делать то,
что хочет. Но я сам годами делаю ровно противоположное.
Стою на месте.
Наблюдаю.
Жду.
Как будто, если буду достаточно терпелив, жизнь сама однажды подтолкнет меня в
нужную сторону. Я смотрю на хребет, где солнце медленно тонет за зубчатыми вершинами. Там, у
подножия, пару лет назад была только черная выжженная земля. Я помню тот пожар. Мы тушили
его три дня. Пламя ревело так, будто собиралось сожрать половину Монтаны. Деревья падали как
спички, а земля дымилась еще неделями.
Я тогда думал, что там больше никогда ничего не вырастет. А теперь… Томас прав,
на склонах снова появляются цветы. Возможно, они маленькие и почти незаметные, но упрямые.
Я слышу голос мамы так ясно, будто она стоит рядом.
Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти.
Она говорила это, когда я был мальчишкой и бесился, что что-то не получается
сразу. Когда я злился и хотел все здесь и сейчас. Она всегда улыбалась и повторяла это
спокойно, как закон природы.
Только сейчас до меня начинает доходить, что она имела в виду. Некоторые вещи
нельзя торопить, но это не значит, что они должны ждать вечно. Я перевожу взгляд на главный
дом Локвудов, где Лола сидит с Лео в кресле-качалке и тоже смотрит на закат, пока вокруг нее
Лили и Джемма болтают и смеются. Ее волосы выбились из хвоста и лежат на шее мягкими
прядями. Она мягко покачивается в кресле и целует Лео в макушку. Свет и тепло царят вокруг
нее почти ярким ореолом. Мои объевшиеся всякой ерунды собаки лежат пузом к верху рядом с
ногами Лолы, несомненно намекая ей о том, что они не отказались бы от почесывания.
Нил что-то говорит, но я уже не слушаю. Потому что в голове внезапно становится
очень тихо. Как бывает перед тем, когда принимаешь решение, которое давно жило где-то
внутри.
Я слишком долго смотрел на нее со стороны. Слишком долго убеждал себя, что ей и
так хватает забот. Что ей не нужен еще один человек, который будет вмешиваться в ее жизнь.
Что Лео — это ее мир, и я не имею права туда лезть. Но правда в том, что я давно уже там. С
того дня, как этот маленький парень впервые схватил меня за палец. С того дня, как Лола
посмотрела на меня своими большими глазами и сказала: «Я не могу его потерять». С того дня,
как не так давно я встретил с этой женщиной самое лучшее утро и чуть не зацеловал ее до
чертиков на залитой солнцем кухне.
Я провожу ладонью по затылку, усмехаясь самому себе и нашей истории, которая
длится уже бог знает сколько.
— Это курица? — наконец-то хоть кто-то спрашивает о животном, которое слишком
уютно чувствует себя в объятиях Нила.
— Да, — Люк отвечает Томасу и ухмыляется курице, как ловелас. Он перехватывает
ее и прижимает к себе, как любимую женщину. — Это Дева Мария. Она влюблена в меня.
— Вы назвали курицу Девой Марией? — недоуменно моргаю я. — А почему не
Елизаветой Второй? Было бы очень по-королевски.
— Куралевски, — поддакивает Томас.
Мы ухмыляемся друг другу, как два идиота, которые как будто бы сказали самую
гениальную вещь, а не полную глупость. Нил уводит Индиго в конюшню, а Люк уходит на
романтичную прогулку с Девой Марией.
Мы видим, как к нему подбегает девушка с длинной косой и в ковбойских сапогах.
Они что-то выясняют, пока Люк в защитном жесте поглаживает голову Девы Марии и возмущается:
— Это и мой ребенок, Диана!
— Какой ребенок? — в один голос кричим мы с Томасом.
Люк и Диана поворачиваются в нашу сторону, и их глаза расширяются. Взмахнув
тяжелой длинной косой, девушка уходит, рявкнув:
— Отлично, Саммерс, теперь разбирайся с тем, что у нас якобы есть ребенок, а не
чертова курица!
Томас с облегчением выдыхает и прикладывает руку к груди.
— Христос, я уже подумал, что мне придется предотвращать чей-то сердечный
приступ в нашей семье из-за того, что у этого ребенка есть ребенок.
— Хорошо, что пока что он может позаботиться только о курице.
В этот момент Дева Мария агрессивно клюет Люка в руку, вырывается и нелепым
куриным бегом несется вслед за своей… матерью?
Мы с