В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

Я сильная. Я смелая. Я непобедимая!

И невероятно глупая!

Потому что я эпически обманулась там, где это делать было совершенно нельзя!

Когда я это поняла? Когда уже вошла на территорию института.

Потому что сразу же почувствовала взгляды. И не обычные, рассеянные и сонные в столь ранний час. Нет! Они были тяжелыми и сальными, будто бы каждый, кто смотрел на меня, влажно облизывал мое тело глазами.

Сидящие с ногами на лавке парни со старших курсов переглянулись и в голос заржали. Один из них громко свистнул мне и неприлично поводил языком за щекой. Другой зашипел и, томно прикрыв глаза, многозначительно ухватился рукой за свой пах.

Когда же я отвернулась от этого непотребства и начала подниматься по институтским ступеням, то стоящие на крыльце девчонки отшатнулись по сторонам, окидывая меня с ног до головы брезгливыми взглядами. Одна из них пошла дальше и демонстративно фыркнула, поджимая губы. Вторая закатила глаза и изобразила рвотный позыв.

А я ощутила, как жгучая волна жара опалила мои щеки. Как она же прокатилась по венам и осела в груди пульсирующей болью обиды и стыда. Мне было плевать на всех этих жестоких мальчиков и девочек, но кому понравится, когда на тебя смотрят, как на грязь под ногтями?

Я дернула ручку входной двери и ввалилась в гулкий холл. Да только легче не стало.

Наоборот, десятки глаз посмотрели на меня с ненавистью, пренебрежением и отвращением. Ноги мои стали ватными. Желудок болезненно свело. А кровь в венах от страха в моменте превратилась в концентрированную кислоту.

А еще я вдруг со всей ясностью поняла, что Каха Царенов не блефовал…

Марьяна

Знаете ощущение, когда тебя затолкнули в темный, пыльный чулан, где совсем нет кислорода, но есть полчища страшных пауков? Нет?

А я знала…

Это был третий класс. Липкая паутина лезла мне в глаза и рот. Запуталась в волосах и одежде. Я до сих пор помнила тот животный, вязкий, удушливый страх — когда я осталась один на один с врагом и некому было помочь, кроме меня самой.

Сейчас, в окружении злой, глумливой толпы я чувствовала то же самое, что и тогда — беспомощность. Ведь все они смеялись надо мной. Кто-то хихикал, кто-то откровенно ржал. Кто-то отвратительно скалился, точно гиена, завидевшая измотанную, загнанную в угол жертву.

Они радовались чужому горю.

Они самоутверждались, видя, что кому-то причинили зло.

И вот уже институт превратилась в арену, где толпа агрессоров планомерно загоняла аутсайдера. И не потому, что он чем-то перед ними провинился.

О нет!

Они все участвовали в этом, ибо буллинг являлся инструментом иерархии. Унижая слабого, принимая участие в групповой травле, каждый ее участник поднимал свой социальный статус. Получал одобрение стаи.

И у них не было тормозов. Им всем было плевать на меня!

— Ой, ребята, смотрите, как покраснела, — прикрывая рот ладонью, но демонстративно громко потянула какая-то девочка с параллели, — а на прошлой неделе в душевой перед Царем ноги раздвигать совсем не стеснялась, да? Странно…

— А что у нас только Царю сладкое полагается? Я тоже хочу, — дурашливо надул губы мой одноклассник.

— В очередь встань и приготовься раскошелиться, — ответил ему кто-то.

— Хэй, Крапивина, а что по чем вообще, м-м? Сосешь? В задницу даешь? — почти вплотную приблизился ко мне какой-то парень, изображая совершенно бесстыдное телодвижение.

Раздался новый гвалт оглушительного смеха.

А я все шла вперед, слепо глядя прямо перед собой. Слушала, как грохочет в ушах вскипевшая кровь. Сжимала кулаки. И мысленно доказывала сама себе, что мне все равно. Что никто из этих сволочей для меня ничего не значит.

А потому и переживать не стоит.

Они — лишь белый шум. И все!

Ноги казались мне чужими. Ватными. Непослушными. Но я упорно передвигала ими, пока не добралась до раздевалки. Вход в нее перегородила мне какая-то незнакомая девица, сложив руки на груди. Смерила меня уничижительным взглядом, цыкнула и презрительно фыркнула:

— С какой швалью приходится учиться. Я худею…

И только выдав эту порцию желчи, освободила мне проход. Я тут же толкнула дверь плечом и вошла внутрь. Огляделась. Задрала подбородок выше, когда присутствующие, заметив меня, затихли. Перестали как по команде переодеваться и весело щебетать. А затем, не сговариваясь, но обязательно кидая в мою сторону высокомерно пренебрежительные взгляды, покинули помещение, оставляя меня одну.

Дверь за моей спиной закрылась.

Все стихло.

Я опустила плечи и зажмурилась, до боли прикусывая щеку изнутри, чтобы погасить в себе все до единой эмоции. Чтобы превратиться в равнодушный камень, которому все нипочем. И чтобы разобраться, какого черта здесь происходит?

— Я писала и звонила тебе, хотела предупредить, что тут творится жесть. Но ты не ответила.

Я вздрогнула и подняла глаза. В самом углу раздевалки сидела Сафонова, частично скрывшись от моих глаз за огромной кадкой с разлапистым фикусом. Она смотрела на меня с жалостью, такой явной, что мне стало тошно.

Горло забил ком размером с целую вселенную. И я лишь сипло прохрипела:

— На беззвучном.

— То есть, ты еще не в курсе?

— Нет…

Юлька нервно сглотнула и как-то затравленно оглянулась по сторонам. Руками всплеснула, а затем встала на ноги и пошла ко мне. Остановилась в одном шаге и протянула свой телефон, на который я сначала даже не посмотрела.

Наверное, была в шоке.

А еще с упавшим куда-то в пятки сердцем готовилась услышать и от этой девчонки, что я для нее теперь человек третьего сорта. И что общаться ей со мной не комильфо. Лучше быть одиноким аутом, чем дружить с такой, как я.

Но ошиблась. По мою душу припасли более изощренную месть.

— На тебя открыли аукцион, Марьяна. На твою девственность. Еще в пятницу. Открыли от твоего имени на специализированном закрытом портале. Там о тебе выложена вся информация: имя, рост, вес, параметры. И фотографии…

Я прижала ладони к вискам. Выдохнула через рот раскаленный воздух, которым дышала с тех пор, как прошла на территорию института. А затем спросила:

— Какие фотографии?

— Посмотри сама…

И все-таки всучила мне в безвольную, будто бы задеревеневшую руку свой мобильный, где был открыт какой-то сайт. А там — жесть, как она есть. И на глазах моих вопреки всем данным себе некогда обещаниям навернулись жгучие слезы.

Потому что на снимках действительно была я.

В полотенце. В том самом, что с меня в душевой стаскивал Царенов. В