Кавказец. Он ненавидит меня, а я... - Ксюша Иванова

А жена у отца Адама, Халида, русская. Она — красавица, с длинной косой и огромными синими глазами. И к своим сорока пяти при таком количестве детей даже не сказать, чтобы слишком полная. Удивительно, как смогла такой сохарниться! Зовут Елена.

Халид — взрослая копия Адама. Рыжеватая борода, орлиный нос, чёрные глаза. Халид заходит в дом, и дети мгновенно притихают. Но я ни разу за неделю не слышала, чтобы он повысил голос или наказал кого-то.

— Мне кажется, я снова беременна, — шепчет мне Елена, когда мы с ней остаемся вдвоём на кухне.

О, ужас! Сделав большие глаза, роняю на стол тарелку, в которую собиралась накладывать рис.

— Да ты не делай такое лицо, — смеется она. — Как будто кто-то умер!

— Да я просто сочувствую тебе, — честно говорю то, что думаю. С Леной так можно. У неё те, кто постарше — все мальчишки, а с ними на такие темы нельзя. А девчонкам-малышкам такое и не расскажешь. Куда-то выходит и с кем-то общаться, у нее просто нет времени. Поэтому мне здесь обрадовались, кажется, все.

— Да ты что! Ну, я же рада! Правда! А как будет рад Халид, ты не представляешь. На руках меня носить будет!

— Но это же... Ну, вредно! Столько детей. Опять вынашивать, опять роды...

— Вот мы умрем... - садится за огромный кухонный стол, подпирает рукой подбородок. — А наши дети будут жить. Рожать детишек. Любить. Страдать, да. Но у них всегда будет поддержка — братья, сестры... Я вот одна в семье. Родители умерли, когда я школу заканчивала. Если бы не Халид, не знаю, как бы в этом мире выживала!

— А меня мой брат не то, что поддержать, на произвол судьбы бросил, когда... - сказать "когда Амир украл", не могу!

Потому что уже давно это событие для меня имеет совсем другую, не негативную окраску! И даже наоборот, вспоминается, как что-то очень хорошее, как счастливое время!

Встает и обнимает меня за плечи.

Она вообще очень тактильная — все время кого-то тискает, даже взрослого Адама, даже Халида обязательно обнимает сзади, когда он садится за стол.

И мне вдруг так хорошо становится! Как будто меня мама обняла! Как будто я — часть их большой дружной и счастливой семьи. И мне больше не нужно искать своё место в жизни.

И я жалуюсь, хоть и знаю, что не нужно об этом говорить, что своими признаниями я, возможно, компрометирую Амира.

— Я так его люблю. А он не приезжает совсем. Я понимаю, что женат. Я понимаю всё. Но я так... Я соскучилась очень...

— Девочка моя бедная, — гладит меня по голове. — Адам говорит, что он спрашивает о тебе. Всё наладится. Всё решится. Потерпи только.

Реву, как дурочка, промокая своими слезами её красивое платье.

— Мам! Что случилось? Злата? — за спиной раздаётся обеспокоенный голос Адама.

Оборачиваюсь на мгновение и вижу, как за Адамом в дом входит Амир!

Наши взгляды встречаются. Я свой тут же опускаю и отворачиваюсь, пряча лицо. Не хочу, чтобы видел меня такую, заплаканную.

Но мне кажется, за то мгновение, что я на него смотрела, я успела увидеть и почувствовать всё — то, что я ему не безразлична, то, что беспокоится, то, что... да, он не сказал, но... мне хочется верить, что любит!

Адам манит мать и они уходят, прикрывая дверь на кухню и оставляя нас с Амиром наедине.

Вытираю лицо, не поворачиваясь к нему.

Господи! Я так хотела, чтобы он приехал! А теперь не знаю, что ему сказать даже!

— Злата, — рывком обнимает сзади. Руки перекрещиваются у меня на груди. Губы вжимаются в чувствительное местечко за ухом.

У меня ноги слабеют.

Задохнувшись, хватаюсь за его сильные предплечья, чтобы не упасть.

Усмехается, разгоняя кучу мурашек по моей коже. Но не весело это звучит. А так, словно бы с презрением к себе самому.

— Клялся себе, что буду держаться подальше. И вот я здесь, — зарывается лицом в мои волосы. Дышит так, как будто долго время был без кислорода и вот, наконец, появилась возможность дышать! — Ты делаешь меня слабым... Я все время только о тебе думаю...

Когда спишь со своей женой, тоже только обо мне думаешь?

Эта ревнивая мысль обжигает сознание и заставляет болезненно сжаться сердце. Но не может заставить меня отстраниться от него!

Вздохнув, он сам меня отпускает. Отходит на пару шагов.

— Адам сказал, что ты собралась в университет. Пока нельзя, Злата. Эрик сумел выпутаться из той своей ситуации с долгом. Я не знаю, что он им пообещал, но, в общем, сиди здесь пока. Здесь безопасно.

— Меня же так исключат!

— Позвони и предупреди, что заболела. Справку сделаем потом, задним числом.

Мне кажется, он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Но не говорит. Только смотрит, как будто ждет от меня какого-то знака!

А я не знаю, какого.

А еще я замечаю вдруг, что он осунувшийся и уставший, что у него на лице отрасла щетина и волосы отрасли тоже. И он похудел. И под глазами круги.

Я не знаю, обращала ли я когда-нибудь внимание на то, что происходит с людьми вокруг! Видела ли я, что кому-то рядом со мной плохо! А вот сейчас вижу! И за него, не за себя, сжимается сердце!

— Я, кажется, знаю, кто и почему заказал твоего отца...

Мы все — всего лишь пешки в чьей-то игре.

Невидимые пальцы наших богов двигают нас по шахматной доске жизни.

Нам только кажется, что у нас есть варианты и возможность выбора.

На самом деле каждый шаг каждой фигуры заранее предопределен высшим замыслом, который простым смертным не дано постичь.

У меня только один вопрос в связи с таким ходом размышлений. Каким образом при таком раскладе мы успеваем пополнять список наших грехов? Если наши поступки от нас не зависят...

Я становлюсь долбаный философом.

И, в который раз зависаю, погрузившись в свои мысли.

Недавно я узнал, что план по уничтожению Москвина был придуман и разработан моим отцом. А Фарах Задоев, мой тесть, был в курсе и одобрил.

Мог ли я не рассказывать этого Злате?

Мог!

Зачем рассказал?

Не знаю. Потому что должен был рассказать.

Всё так переплелось. Кто