Дикие глаза - Элси Сильвер

Его мозолистые руки скользили по моей коже, когда он говорил мне, что всё будет хорошо.

Я смотрела на татуировки на его костяшках каждый раз, когда он потирал бороду.

Я отчётливо слышу в своей голове голос отца, который предостерегал меня от такого мужчины, как Уэстон. Он бы очень переживал, что человек, с которым я встречаюсь, запятнает мою безупречную репутацию американской красотки.

Уважающие себя мужчины не делают татуировок, которые не скроет рубашка.

Но как насчёт героев? Тех, у кого пыльно-светлые волосы и мускулы, из-за которых рубашка кажется немного тесноватой в плечах.

Уэстон Белмонт спас меня от медведя гризли. На самом деле, спас меня от меня самой. От моей собственной наивности.

Более умная девушка была бы очарована его храбростью, или его глубоким голосом, или его остроумными замечаниями.

Но не я. Я иду за ним по проселочной дороге посреди канадской глуши, мечтая о его чертовых больших руках. Я делаю мысленную пометку поговорить со своим психотерапевтом и об этом тоже. Я должна поддаваться диагностике. Это должен быть какой-то механизм преодоления.

Проблемы с отцом вызывают у тебя желание поработать руками?

Я усмехаюсь над собой, прежде чем пробормотать:

— Боже, Скайлар. Тебе действительно нужна детоксикация.

И это правда.

Или, по крайней мере, так я всем говорила, когда собрала вещи и уехала. Кто-то может сказать, что бегство из Лос-Анджелеса — это бегство от своих проблем. Другие могут подумать, что это невежливо — приходить без предупреждения на неподтверждённую работу.

Я? Я называю это бегством от самого унизительного расставания в мире.

Я называю это отчаянием.

Но у меня также есть план. Который я держу в секрете от своих родителей, которые работают моими менеджерами, а также от моего агента, который по большей части является их платной марионеткой.

Я собираюсь записать свой собственный альбом. И я не собираюсь рассказывать об этом ни единой живой душе. Мне не нужен их вклад. Мне не нужны их мнения. Этот проект будет моим, для меня.

Я отчаянно хочу начать все сначала. Отчаянно хочу сменить обстановку. Отчаянно пытаюсь вырваться из тисков, в которые меня загнала жизнь.

И я имею в виду буквально тиски.

Когда у меня так сжимается горло, что я не могу произнести ни слова. Поднесите микрофон к моему лицу, направьте на меня камеру или выведите меня перед аудиторией, и ваша девушка останется равнодушной. Все, что я могу делать, это моргать и хихикать. У меня пересыхает во рту, и я изо всех сил стараюсь «изображать дурочку», как это было названо в недавнем заголовке.

Я даже не уверена, что они больше не ошибаются.

В последний раз я потеряла дар речи, когда со слезами на глазах вышла из ресторана после вышеупомянутого расставания. Я оказалась в море вопросов.

— Скайлар, что случилось?

— Скайлар, что-то случилось у вас с Эндрю?

Что-то.

Я снова усмехаюсь в тишине машины. Это было что-то, да.

Что-то, в чём я не могу признаться вслух.

Я всегда гордилась тем, что я честный человек, но что, если всё во мне фальшиво? Мир думает, что знает меня, но им скармливают ложь.

Мне скармливают ложь.

Моя жизнь перевернулась с ног на голову, и мне не с кем об этом поговорить. Правда слишком унизительна, чтобы её признавать.

Я определённо не могу рассказать об этом публично. По крайней мере, пока. Пресса съест меня заживо. Фанаты либо пожалеют меня, либо будут насмехаться — ни того, ни другого я не хочу.

Забавно, что я могу быть окружённой таким количеством людей, которые утверждают, что любят меня, и всё равно чувствовать себя совершенно одинокой.

Так что теперь я просто смотрю в камеру пустым взглядом, чувствуя, как мои лёгкие наполняются бетоном, а горло пересыхает. Единственное, что сложнее, чем подобрать нужные слова, — это перевести дыхание.

Да, девушка, которая выступала перед миллионами людей, которая поёт, танцует и говорит правильные вещи, теперь стесняется перед камерами.

Я стискиваю зубы, готовясь к ментальному избиению, которое собираюсь устроить себе, но пикап с мужчиной с красивыми руками сигналит, побуждая меня сделать то же самое. Он сворачивает у деревянных ворот, выкрашенных в цвет выгоревшей на солнце краски, которые открываются на свежевымощенную подъездную дорожку, и я следую его примеру.

Густая стена из изумрудных сосен полностью закрывает участок за воротами, и я, даже не задумываясь, нажимаю кнопку, чтобы опустить стекло и впустить в машину свежий деревенский воздух.

— Слишком медленно! — Кричит Черри из своей клетки на заднем сиденье. Эта птичка обожает автомобильные прогулки.

— Это подъездная дорожка, Черри. Я должна ехать медленно, а то ты взбунтуешься.

— Слишком медленно!

Я хихикаю и вытягиваю шею, чтобы посмотреть, куда мы направляемся, отгоняя подступающее беспокойство. Где бы оказалась Черри, если бы гризли съел меня на обочине проселочной дороги? Другое общество защиты животных? Зоопарк? Кто-то из моих родителей, который выставил бы её перед прессой как памятное зрелище?

Все варианты слишком ужасны, чтобы их рассматривать, хотя я уже знаю, что они будут не давать мне уснуть сегодня ночью. Как бы печально это ни звучало, Черри, дерзкий африканский серый попугай, склонный к сквернословию, может быть моим единственным другом во всём этом чёртовом мире.

Дорога петляет и извивается, и в этом переплетении деревьев и запахе земли и прелых сосновых иголок, доносящемся из окна, есть что-то уютное. Я делаю глубокий вдох и чувствую себя немного лучше.

Поэтому я продолжаю это делать.

Три секунды в себя.

Три секунды из себя.

В моей голове проносится ясный, как день, образ небесно — голубых глаз Уэстона, сверлящих мои, когда мы вместе дышим на асфальте. Мне хотелось зажмуриться и спрятаться, пока не пройдет этот момент ужаса, но я не могла отвести взгляд.

Он поймал меня в ловушку. Но то, что я оказалась в плену его взгляда, успокоило меня совершенно незнакомым образом.

— Слишком медленно! — Черри снова завыла, выводя меня