Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

— Извини, — бурчу я, падая ничком на кровать. — Просто… просто у меня сейчас мир рушится.

Багира фыркает, но с места не сдвигается. Только уши прижимает — недовольна. Ну и ладно. Я зарываюсь лицом в подушку и даю волю слезам. Они текут сами собой, горячие и противные, и я ненавижу себя за эту слабость, потому что мама всегда говорила: плакать бесполезно, проблемы нужно решать. Но как решать, если я даже не понимаю, что произошло?

Мы зашли в ресторан. Я видела Макса, он улыбался, его отец поднялся из-за стола, а потом… бокал разбился, мама схватила меня за руку, и всё. Как в плохом кино, где режиссёр решил, что зрителям нужна драма.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Слёзы всё равно текут, затекая в уши, и я вытираю их тыльной стороной ладони. Багира спрыгивает с кресла, неторопливо, с чувством собственного достоинства, подходит к кровати и запрыгивает ко мне на грудь. Тяжелая. Наглая. Устраивается прямо на сердце и начинает громко мурлыкать.

— Ты думаешь, это поможет? — спрашиваю я её шёпотом. — Твоё мурчание не решит проблему. Моя мать только что запретила мне встречаться с парнем, которого я люблю. А его отец — это… это тот самый мужчина, за которого она хотела выйти замуж тридцать лет назад.

Багира жмурится и мурлычет громче. Она всегда так делает, когда я расстроена — лезет на руки, топчет лапами, будто пытается вымесить из меня всю печаль. Глупая кошка. Я глажу её по чёрной, лоснящейся шерсти, и это немного успокаивает.

Мне нужно позвонить Максу. Сейчас, немедленно, пока я не передумала или не разревелась снова.

Я беру телефон. Экран горит пропущенными сообщениями. Три от Макса: «Ты где?», «Что вообще произошло?», «Позвони мне». И один от неизвестного номера — наверное, ошиблись.

Я набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Я уже думаю, что он не возьмёт, но на четвёртом раздаётся щелчок, и я слышу его голос. Взволнованный, хрипловатый, будто он только что бежал или кричал.

— Лиза? Ты в порядке?

— Нет, — выдыхаю я, и голос срывается. — Макс, я не в порядке. Совсем не в порядке.

— Где ты? Я приеду.

— Дома. Но не надо приезжать, мама… она не хочет, чтобы я тебя видела. Она вообще не хочет, чтобы мы встречались.

Молчание. Такое долгое, что я начинаю бояться, что связь прервалась. Но потом он говорит, тихо и зло:

— И мой отец то же самое. Сказал, чтобы я забыл тебя. Как будто это возможно.

Я закрываю глаза. Значит, мы в одной лодке. Двое детей, чьи родители когда-то что-то не поделили, а теперь расплачиваемся мы.

— Твой отец… он рассказал тебе, что произошло? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Нет. Сказал только, что знал твою мать тридцать лет назад. И что я не должен связывать свою жизнь с дочерью Ирины Ленской. Это девичья фамилия твоей матери? Я даже не знал, что у вас разные фамилии, Лиз. А когда я спросил что между ними произошло, он ответил «Не твоё дело».

— А моя… она рассказала, — я сглатываю ком в горле. — Сказала, что они встречались. Ей было девятнадцать, как мне сейчас. Она собиралась за него замуж. А потом увидела, что он… твой отец… он целовал другую. На глазах у неё.

Снова молчание. Теперь короткое, будто он переваривает информацию.

— Ты веришь ей? — осторожно спрашивает Максим.

— А у меня есть причины не верить? — я чувствую, как внутри поднимается злость. Не на него. На ситуацию. — Она никогда мне не врала. Даже когда правда была неприятной.

— Мой отец тоже не врёт. Он просто… не договаривает, — Максим тяжело вздыхает. — Но если он целовал другую, значит, у него была причина. Он не из тех, кто делает гадости просто так.

— То есть ты оправдываешь его? — я сажусь на кровати, и Багира недовольно мяукает, спрыгивая на пол. — Он сделал больно моей матери, а теперь я должна расплачиваться за это?

— Я не оправдываю, — голос Максима становится твёрже. — Я просто говорю, что мы не знаем всей истории. Они оба молчат или говорят только то, что хотят сказать. А мы сидим и страдаем.

Багира трётся о мои ноги, требуя внимания, но я отодвигаюсь. Не до неё сейчас.

— Что нам делать? — спрашиваю я, чувствуя, как отчаяние сменяется решимостью. Я не могу потерять Макса. Не из-за какой-то старой обиды, которой тридцать лет.

— Встретимся завтра, — говорит он. — В нейтральном месте. Без родителей. Поговорим и решим.

— А если они узнают?

— А если они узнают, мы скажем, что это наша жизнь, — он почти рычит, и я слышу в его голосе ту же самую злость, что кипит во мне. — Я не собираюсь отказываться от своего счастья из-за того, что два старых дурака не могут разобраться в своих чувствах.

— Не называй мою мать дурой, — автоматически говорю я, и он усмехается. Первая усмешка за этот вечер. — И вообще, давай не будем переходить на личности. Встретимся — и всё обсудим.

— Где? Во сколько?

— Давай на набережной у озера, — предлагаю я. — В десять утра. Там никого не бывает в это время. Я прогуляю первую пару.

— Договорились, — говорит Максим, и в его голосе я слышу облегчение. — Лиз… я люблю тебя. И что бы ни случилось, я не позволю им нас разлучить. Хорошо?

— Хорошо, — шепчу я. — Я тоже тебя люблю.

Мы прощаемся, и я отключаю звонок. Телефон выскальзывает из пальцев и падает на одеяло. Я смотрю на белый потолок и чувствую, как внутри всё сжимается от страха и надежды одновременно.

Багира запрыгивает обратно на кровать и взбирается мне на живот. Ложится, сворачивается клубком и начинает мурлыкать снова. Теперь тише, убаюкивающе.

— Ты единственная, кто меня понимает, — говорю я ей. — Мама думает, что защищает меня, но на самом деле она просто боится. Боится, что мне будет больно. Но я люблю Маска, понимаешь? И мне