Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

Отмахиваюсь, будто речь о головной боли, которую можно перетерпеть, выпив таблетку и занявшись делами.

– Нормально, – хмыкает он. – Ты в зеркало себя видела?

– Я устала просто, – упрямо бормочу, ухватываясь за привычную отговорку, как за спасательный круг. – Поспала мало. Таблетку выпила. Всё, правда, уже лучше.

Стараюсь добавить в голос обычной будничной раздражённости:

– Не начинай, Гордей. Нам бы поесть, Лёва голодный…

Я специально делаю шаг в сторону кухни, но он перехватывает меня за локоть. Так, что остановиться проще, чем вывернуться.

– Варя, – интонация у него становится жёсткой, без права на возражения. – Хватит.

Гордей чуть наклоняется ко мне, в упор рассматривает лицо.

– Я не дебил и не слепой.

Я дёргаю плечом, пытаясь вывернуться не столько из его хватки, сколько из-под этого пристального взгляда.

– Не надо придумывать того, чего нет...

– Вот как бы тряхнуть, чтобы мозги на место встали, – уже почти рявкает он. – Да боюсь сломаю окончательно, а ума не прибавится.

Глаза у него темнеют и я невольно ежусь, понимая, что довела его до крайней степени раздражения.

Лёва тем временем уже в комнате, тарахтит машинкой, поёт себе что-то под нос. Его голос как фон, как напоминание, что мы вообще-то не одни.

– Гордей, правда, – начинаю торопливо, почти срываясь на шёпот. – Мне нельзя нервничать, ты сам знаешь.

Чувствую, как сердце в груди делает лишний удар, и от этого ещё больше злюсь.

– Я просто… полежу дома, отойду...

Гордей вдруг оборачивается к комнате:

– Лёва! – зовёт демонстративно спокойно. – Герой, ужин откладывается. Машинку убирай, сейчас будем в поход собираться.

– В какой поход?! – я почти взвизгиваю, кровь холодеет. – Ты с ума сошёл?

– Спокойно, – разворачивается ко мне. – Сама же сказала, что неврничать нельзя. Вот и выдохни.

Расстояние между нами сжимается до нескольких сантиметров. От него пахнет чем-то родным, что только мешает собраться.

– Сейчас ты собираешь вещи первой необходимости, – произносит Гордей тихо и вкрадчиво, будто объясняет упрямому ребенку. – Паспорт, полис, таблетки, зарядка, смена белья. И я везу тебя в больницу. Никаких потом и мне некогда.

– Не поеду я никуда, – автоматически огрызаюсь, отступая на шаг. – Хватит мной командовать.

– Ты мать моего сына. И у тебя сегодня в больнице был приступ. И врач говорил про госпитализацию, я угадал? – взгляд становится прицельным.

Я ошарашено моргаю.

– Откуда… ты…

– След от укола, – коротко кивает на мою руку.

Я машинально опускаю взгляд. На сгибе локтя тонкая красная точка с желтоватым кругом вокру. Даже рукав до конца не закатала, сама себя выдала.

– Так что или мы сейчас действуем по уму, – чеканит, – или…

Гордей обрывает себя, и вот эта пауза гораздо страшнее любых диагнозов.

– Или что? – шепчу.

– Или я забираю сына к себе, – произносит он ровно, но от этих слов внутри всё леденеет. – Чтобы он не видел, как его мать медленно умирает у него на глазах. Или чтобы не переживал, что останется один дома, если ты, не дай бог, просто не встанешь утром.

Мне будто кто-то резко вышибает воздух из лёгких.

– Ты… – шепчу, хватая ртом воздух. – Ты так не поступишь. Ты не посмеешь шантажировать меня ребёнком.

– Это не шантаж, – отрезает мгновенно, даже не давая мне договорить. В глазах сталь. – Это выбор между двумя хреновыми, но реальными вариантами. Либо ты сейчас сама едешь лечиться и даёшь себе шанс на нормальную жизнь. Либо я, как единственный более-менее адекватный взрослый в этой ситуации, делаю так, чтобы пацан не оказался один на квартире с трупом матери. Извини за прямоту.

У меня подгибаются колени. Мир чуть плывёт, как в больничном коридоре.

– Ты… сволочь, – выдыхаю, чувствуя, как в глазах предательски щиплет, хотя плакать перед ним совсем не собиралась. – Жестокий, бессердечный…

– Возможно, – не спорит. Пожимает плечами чуть криво. – Но я очень хочу, чтобы ты живой оставалась.

Гордей отходит на шаг, глубоко вдыхает, как будто переключается и молча вытаскивает телефон.

– Лёва, – зовёт уже спокойнее, без командирских ноток. – Иди сюда на минутку.

Сын высовывается из комнаты, растрёпанные волосы, машинка в руках.

– Что? – глазёнки блестят. – Мы будем ужинать?

– Будем, – мягко говорит Гордей. – Но не здесь. Собирай свои самые любимые игрушки, штук пять, не больше. Сегодня поедешь ко мне в гости с ночёвкой. Посмотрим кино, поиграем. Маме нужно отдохнуть и к врачам заехать. Ты же у меня мужик, поможешь, да?

Лёва на секунду замирает, потом взрывается радостью:

– Правда?! С ночёвкой?! У тебя дома?! – уже подпрыгивает. – Я машинку возьму, собаку возьму, блокнот…

– Пять, – напоминает Гордей. – Остальное завтра. Давай, вперед.

Сын уносится в комнату, уже напевая что-то про «у папы дома ночевать».

Я стою, как прибитая к полу.

– Не смей… – шепчу, потому что на большее не хватает дыхания. – Не смей при нём говорить слово «больница». Он… испугается.

– Именно поэтому я и не говорю, – спокойно отвечает он, даже не глядя в сторону комнаты. Взгляд всё так же приклеен ко мне. – Для него это «маме нужно отдохнуть».

На меня больше не смотрит, набирает номер, прижимает телефон к уху.

– Скорую вызвать при тебе, чтобы ты не решила, что я блефую? – уточняет почти лениво.

Я в неверии качаю головой, настолько, что подташнивает.

– Ты не прав имеешь…

Он даже не считает нужным комментировать.

В трубке щёлкает соединение, и в следующую секунду в голосе у него появляется тот самый официальный, собранный тон, который я слышала у него по телефону, когда он разговаривал с подчинёнными.

– Скорая? Пациентка – женщина. Диагноз по сердцу есть, сейчас бледная, одышка, перебои. Да, сознание ясное, но состояние хреновое.

Слушает, морщит лоб.

– Да, жду.

Сбрасывает. Секунду мы просто смотрим друг на друга.

У меня в голове стучит только: «Он реально это сделал. Он реально отправляет меня в больницу и забирает у меня сына».

– Ты… – начинаю и сама не знаю, чем закончить. Слов слишком много и все не те.

– Я сделал то,