Хаос ворон - Эвелин Флуд

— Да все ты понимаешь, — небрежно отвечает Морелли. Он делает глоток своего напитка. — Я имею в виду, с тех пор, как ты презираешь само ее существование.

Мы наблюдаем, как Фрэнк В'Ареццо приглашает Катарину на танцпол. Они что-то бормочут друг другу, пока двигаются в такт, насколько это возможно с его отсутствием ритма.

— Или я полагаю, — бормочет Морелли, — что более серьезной проблемой сейчас может быть то, что ты вообще больше не презираешь ее. И разве это не было бы прискорбно, учитывая, что было сделано от твоего имени?

— Отвали, Морелли, — огрызаюсь я. Я поворачиваюсь к нему, более чем готовый к спору, черт возьми, к ебанной кулачной драке, но он уже ускользает.

Я отдергиваю голову назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как Катарина пошатывается, натыкаясь на кого-то. Группа матрон проходит в поле моего зрения, перешептываясь друг с другом, и мое тихое проклятие привлекает не один неодобрительный взгляд, когда я протискиваюсь мимо них.

Катарина Корво никогда не шатается. Это гребаный красный флаг.

Когда я, наконец, снова вижу ее, сжатие в моей груди превращается в полномасштабный гнев.

Я пересекаю пространство еще до того, как осознаю это.

Сидящий напротив меня Данте В'Ареццо тоже переводит взгляд, но его отец перехватывает его, грубо хватает за руку и тянет назад. Гнев разливается по его лицу, когда он поворачивается обратно к капо В'Ареццо, но отец не отпускает его.

Я проталкиваюсь сквозь другую группу, бормоча извинения себе под нос и проталкиваясь поближе к ней. Когда гребаный Сальваторе Азанте проводит руками по ней, и она пытается отстраниться.

Вспышка воспоминания: её лицо, бледное, но решительное, и нож, пронзающий его руку на глазах у глав всех пяти семей. Его крик, когда она вонзает его глубже.

Она не может устроить сцену здесь. Не без последствий.

Но я могу.

Никто не удивится, если я оттащу ее и затею драку. Меня выгонят, но меня это не волнует. Отвлечение — это все, что ей нужно.

Это то, что я могу ей дать.

Она высвобождается, когда я подхожу ближе, и мои глаза следят за тем, как она приседает. Когда ее рука обхватывает рукоятку пистолета, а Азанте протягивает руку, пальцы вывернуты из того места, куда Кэт ударила его ножом раньше.

На этот раз она поступит хуже. Я вижу это по ее лицу.

Мои ноги поглощают пространство между нами, пока я не протискиваюсь между ними, отталкивая Азанте назад, когда я заставляю себя встать прямо перед ней и расставляю ноги.

Азанте рычит на меня, но я стою на своем. — Мой танец, я полагаю.

Раздражение, и что-то гораздо, блядь, похуже, мелькает на его лице, когда он смотрит на нее сверху вниз.

Что-то, от чего мои пальцы сжимаются в запястьях, и я внезапно понимаю, что сломаю ему вторую гребаную руку, если он попытается прикоснуться к ней снова, и будь прокляты все гребаные последствия, которые они попытаются навлечь на меня за это.

Этот человек не стоит на одном уровне с другими членами Cosa Nostra. Мой отец давным-давно предупреждал меня о Сальваторе Азанте. Мы потратили много времени, следя за тем, чтобы мои сестры никогда не оказывались поблизости от него. Нигде, где он мог бы обратить на них внимание.

Привлекать его внимание — не очень хорошо.

— Мы были в середине разговора. Не вмешивайся, мальчик.

Кэт все еще крадется за моей спиной. Я просто слышу ее дыхание, прерывистое и глубокое, и мне приходится заставить себя сосредоточиться на мужчине передо мной.

— Я предлагаю тебе уйти. — Я стараюсь говорить как можно тише. Люди начинают обращать внимание, а она еще не выпрямилась. — Ваш разговор окончен. Не стесняйся устроить сцену, Азанте. Мне похуй.

Мой голос понижается, еще ниже, когда я наклоняюсь ближе к нему, от этой близости у меня по коже бегут мурашки. — Ты к ней и близко не подойдешь.

Он покачивается на каблуках, на его губах застывает слабая улыбка для всех, кто смотрит. Хотя его глаза чертовски холодны, как лед, когда он скользит по мне взглядом. Оценивающе.

Но он уходит.

Я заставляю себя ждать, выждать эти секунды, как будто ничего необычного не произошло, прежде чем повернуться и присесть на корточки. Она не смотрит на меня.

Но ее рука, сжимающая рукоятку пистолета, дрожит. Медленно, осторожно я протягиваю руку. Обхватываю ее пальцы своими, новая ярость наполняет меня от этого ледяного прикосновения.

— Сделай вдох.

Она прерывисто вдыхает.

И я мягко разжимаю ее пальцы, держа ее руку в своей. — Держись прямо, Катарина. Люди смотрят.

Ее народ.

И этого достаточно, чтобы она сделала еще один глубокий вдох. Ее пальцы сжимаются вокруг моих, и я осторожно помогаю ей подняться.

Мне кажется совершенно естественным заключить ее в свои объятия. Моя рука на ее пояснице не двигается, когда она напрягается подо мной, а затем медленно смягчается, когда я начинаю двигаться.

Голос Катарины хриплый, когда она наконец заговаривает. — Я собиралась убить его.

— Я знаю. — Я провожу нас мимо танцующих пар. — Он бы заслужил то, что с ним могло случиться. А ты нет. Не заслужила бы того, что случилось бы с тобой в результате.

Ее рука сжимается на моем плече, когда она наконец поднимает на меня взгляд.

Я четыре дня смотрел в эти глаза в холодном подземелье.

Я видел их холодными. Ледяными. Видел, как они тоже теплели, со страстью и энтузиазмом, когда она спорила с любящими ее мужчинами в безопасности своей кухни.

И теперь это знакомое чувство пробегает по моей коже, снова поселяется в горле.

Ревность.

Взгляду, которым она одаривает меня, у меня нет названия. Но это скручивает мои внутренности, переворачивает желудок, когда музыка прекращается, и я заставляю свои ноги перестать двигаться, заставляю себя опустить руки с ее талии. — Джио...

— Мне нужно идти, — грубо говорю я, отступая назад. Я поднимаю взгляд, мои глаза встречаются с Доменико Росси, который ждет в углу танцпола.

Где, черт возьми, он был, когда Сальваторе прикасался к ней?

Я отвожу взгляд от этих гребаных глаз.

И ухожу.

Джованни протискивается мимо задевая мое плечо. — Где, блядь, тебя носило?

Нахмурившись, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как его удаляющаяся спина проталкивается сквозь толпу людей, направлявшихся к танцполу. Становится поздно, достаточно поздно, чтобы глаза остекленели, а голоса стали громче.

И Кэт… Кэт стоит посреди танцпола, одна. Ее глаза встречаются с моими.

А затем снова к уходящему