Вернуть свое - Мария Зайцева

И опять Симонов вмешался, разрушил мой тихий рай. Мою, с таким трудом созданную идиллию…

— Ничего не сказал. Дал денег, приказал подать на развод.

— Я хочу с ним поговорить. И я хочу уехать отсюда, Андрей.

— Нет, я же сказал. Подавай на развод тоже. Соглашайся.

— А если нет?

— Ну… Не разводись тогда. Если хочешь стать вдовой.

После этой потрясающей, но, в принципе, совершенно логичной от Симонова фразы, я отворачиваюсь и ложусь на бок, прижимая к животу колени, насколько это возможно, конечно.

Симонов стоит, смотрит на меня. Взгляд его я чувствую на физическом уровне, он давит. И мне тяжело.

Мне так тяжело с ним, боже!

За что мне эта тяжесть? Чем я ее заслужила?

И ведь он… Он старается, я вижу. Он пытается измениться, но это все временно, временно!

И стоит чему-то произойти, как в нем мгновенно врубается тот самый лютый зверь, не щадящий никого и ничего. И себя не щадящий. И детей.

И если себя и его я ему могу простить, то детей…

Не хочу, чтоб мой малыш попал под этот пресс.

Не хочу его переломанной психики, как у Савы или Сандра.

Они, несмотря на то, что более человечны, чем их отец, во многих ситуациях безумно на него похожи. До жути.

Как ни боролась, как я ни пыталась…

— Настя… — голос Симонова меняется, становится мягче, и мне от этой мягкости тоже больно. Потому что он может быть таким, может! Но не считает нужным. — Насть… — он садится рядом на кровать, кладет руку мне на плечо, ведет по спине… Ожогом… Проходится до поясницы. Невыносимо! — Насть… Ты себе придумала что-то… Я даже забыл про ту женщину, понимаешь?

Понимаю.

Конечно, забыл.

Это нормально же.

Для Симонова.

— Она с чего-то решила, что может… Себя так вести со мной. Я, честно говоря… Я так давно уже такого не испытывал… Когда женщина прямо вот внаглую на шею… Отвык. Не среагировал сразу. А потом среагировал. Если тебе нужны доказательства, то есть камеры наблюдения… Бунгало оснащены, полная безопасность, сама понимаешь, Петрович же обеспечивал… Я прикажу, тебе предоставят.

— Не надо, — шепчу я, — дело не в ней.

— А в чем?

— В том, что я ждала этого, понимаешь? — я переворачиваюсь на спину, чтоб в глаза ему посмотреть. И ужасаюсь тому, насколько они больные и жесткие одновременно. Ему больно. Очень больно. И он эту боль не умеет выносить, как и многие мужчины. Он ее транслирует в пространство… И пространство сходит с ума от этой боли.

Удивительно, как я его понимаю…

Или думаю, что понимаю? Опять ошибка? Опять попытка оправдать?

— Ждала? — голос его становится глуше и тише.

— Не именно этого, конечно, — усмехаюсь я грустно, — я не думала, что у тебя настолько отрыв от реальности, что ты такое себе…

— Не думала, но с готовностью убежала к этому своему… — он сжимает губы, отворачивается, пряча демонов во взгляде.

— Не к нему, — поправляю я, — от тебя.

— Знаешь… — он кладет руку на живот, без спроса, словно задумавшись, и я замираю от этой неожиданной властной ласки, — ты меня обвиняешь, что не можешь мне доверять, что ждешь от меня чего-то постоянно… Настя… Я долго, очень долго терпел. Ждал.

— Периодически меняя жен, — снова усмехаюсь я.

— Я не буду оправдываться, — хмурится он, — я делал ошибки. И делаю. В самом начале я хотел… Хотел, чтоб тебе было больно. Когда ты меня не простила. Хотя я попытался все исправить. Я решил все с теми… тварями… Которые были виноваты в потере ребенка.

— Я знаю, — я говорю это впервые, удивляясь тому, что мы вообще вот так разговариваем. Тоже впервые за все эти десять лет. В самом начале между нами было много боли, много обид. И я, ослепленная, не хотела ничего понимать. И слышать ничего не хотела.

— Откуда? — Симонов хмурится, сжимает губы.

— Мне… Рассказали… Показали…

— Что именно? Кто?

— Это неважно.

— Важно, блять! — повышает он голос, — кто посмел вообще с тобой об этом?.. В обход меня?

Его голос такой жуткий, что у меня мороз по коже!

Черт, это уже давно прошло, я пережила, смирилась, даже, может, простила… И теперь невольно подставляю человека, который тогда искренне попытался нас снова примирить, свести. Не понимая, что тут все глубже. И одними лишь доказательствами, что Симонова ввели в заблуждение, и он не виноват, ничего не решить.

Он хотел как лучше, этот человек…

Ох, язык мой…

И в этот момент на голос реагирует малыш. Легко пинает прямо в руку Симонова, тяжело лежащую на моем животе.

Симонов замирает, не моргая, смотрит на мой живот. И чуть сильнее прижимает ладонь.

А малыш снова пинает. У меня дыхание перехватывает.

— Знаешь… — голос Симонова снова меняется, становится задумчивым и теплым, — а я, оказывается, помню, каково это… Когда вот так пинается… Сандр… Он был спокойней… А вот Сава… Так пинался, что живот ходуном ходил… Ночью просыпаюсь и смотрю, как живот весь волнуется у жены… А она спит, даже не чувствует… — Симонов замолкает, гладит меня, и лицо его такое при этом… Такое… Боже, я ему все скажу сейчас… И прощу… Опять прощу, боже… Я слабая совершенно. Я перед ним слабая…

Короткий стук в дверь заставляет нас обоих вздрогнуть.

Я не успеваю ничего сказать, дверь открывается, на пороге появляется Сандр.

Хмурый, напряженный, холодный.

Просто копия своего отца сейчас.

— Привет, — коротко здоровается он, мгновенно оценивая обстановку. Меня, лежащую на кровати со слезами на глазах. Своего отца, сидящего рядом с ладонью на моем животе.

И глаза его леденеют.

— Я узнал, что ты здесь, — спокойно сказал он, — решил пригласить тебя пожить у нас с Ликой.

— Сандр… — рычит раздосадованно Симонов, но в этот момент в комнате появляется орудие