В темном уголке сердца - Лисина Кони

Плюнув на осторожность, я сдаюсь.

Она хотела правду? Вот она.

— Я не выношу мысли о том, что тебе могли причинить боль, Мэдди. В любой форме. Сейчас или в прошлом. От этого мне хочется причинить боль тому, кто это сделал. Сильно. И не один раз.

Она молчит, и я боюсь, что перегнул палку.

Кто вообще говорит такое? Двадцатиоднолетней девушке, которая всего два дня назад была моей пациенткой.

Со мной явно что-то не так. Иначе и…

Мэдди обхватывает меня за шею и почти валит на землю. Инстинктивно я обнимаю ее за талию и притягиваю ближе, так что она наполовину оказывается у меня на коленях.

Она меня обнимает.

Не дает пощечину и не называет психом. Она меня обнимает.

Все заканчивается слишком быстро. Я едва успеваю насладиться ее теплом, как она отстраняется и приседает рядом, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Ты настоящий? — спрашивает она, переводя дыхание, а я не отвечаю, потому что не понимаю, что она имеет в виду. Если кто тут и нереальный, так это она. — Спасибо, что всегда меня слушаешь.

Я теряюсь и единственное, что приходит в голову:

— Прости, что раньше тянул тебя за хвост.

Она снова садится на траву.

— Ничего. Мне понравилось.

Я перестаю дышать.

Она перестает улыбаться.

— То есть… — она прочищает горло, румянец поднимается по щекам. Мне повезло, что щетина скрывает мои, потому что они наверняка такие же алые. — Мне нравится тебя дразнить и все такое. Игриво. Это легкое, безобидное веселье. Мне это нравится.

Ничего легкого и безобидного в том, что я хочу с тобой сделать, нет, детка.

— Я думал, что напугал тебя, — признаюсь я.

— Никогда.

Я слышу правду в ее словах, и сердце немного успокаивается. Потом она тянется и тыкает меня пальцем в щеку.

— Ты краснеешь.

— Нет.

Еще как да. И мы оба это знаем.

Ее ухмылка — чистое озорство.

— Я ловила тебя на этом уже несколько раз, знаешь? — признается она, разрушая иллюзию моей непробиваемой холодности. — При всей твоей угрюмой и пугающей оболочке ты вообще-то довольно милый.

Милый. В животе что-то приятно переворачивается.

— Меня никогда раньше так не называли, — говорю я вслух, сам не понимая, зачем решил позволить себе такую уязвимость.

Потому что это она.

— Ну, значит, впервые. Ты самый милый ворчун из всех, кого я встречала.

Эта улыбка и игривый блеск в глазах — мое полное поражение.

— Может, пора возвращаться? Не хочу быть занудой, но мне нужны пончики.

Я усмехаюсь, легко поднимаюсь и помогаю ей встать.

Меня не перестает удивлять, какая она прямая. Как не боится просить то, чего хочет, тогда, когда хочет. Как дразнит меня без стеснения — и я счастливо бессилен перед этим.

Она может думать, что чего-то лишилась, выросши без родителей, но то, какой невероятной, яркой, чуткой женщиной она стала, говорит о ее силе — и внутренней, и внешней.

Кажется, я никогда в жизни никем так чертовски не восхищался.

Джеймс

Мы добираемся до моей машины через два часа, и Мэдди едет у меня на спине.

Примерно полчаса назад она начала жаловаться на лодыжку, а я с радостью принял тепло ее тела, прижатого к моему, и ее ноги вокруг моей талии, пока нес ее, как рюкзак. Она для меня совсем не тяжелая, хотя и продолжала настаивать, что не хочет нагружать спину «старика».

Я еще никогда в жизни не сдерживал настолько сильного желания шлепнуть кого-нибудь по заднице.

Перед тем как сесть в машину, она тянется, и ее балетное прошлое становится очевидным — в каждом изящном движении. Я никогда не видел, как она танцует, но уверен: если бы увидел, не смог бы оторвать взгляд. Да что там — мне и сейчас сложно отводить глаза, когда она делает самые обычные вещи.

Как только мы садимся в машину, я достаю телефон и открываю музыкальное приложение.

— Не против, если я включу один из своих плейлистов?

Она улыбается.

— Конечно.

Бодрые ноты песни Pet Shop Boys заполняют салон, когда я выезжаю с парковки. Краем глаза я вижу, как она слегка покачивает головой в такт, и мои костяшки белеют от того, как сильно я сжимаю руль. Напоминание рукам не тянуться к ней и не заправлять за ухо выбившуюся прядь каштановых волос.

Смотри на дорогу. Ты ее спугнешь.

Этой пугающей мысли хватает, чтобы держать руки на месте, а рот закрытым. До тех пор, пока она не говорит:

— Классная песня. Кто исполнитель?

Если бы я не вел машину, я бы повернулся к ней и уставился.

— Ты шутишь?

Ее беззаботный смех наполняет салон.

— Нет.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто такие Pet Shop Boys?

— Ну, я же не говорю, что не знаю, кто такая Тейлор Свифт. Вот это было бы преступлением, — отвечает она. — И вообще, странное название у группы. Pet Shop Boys? Не говори, что тебе еще и Zoo Guys нравятся.

Мои губы дергаются, намечается ухмылка.

— Ты только что оскорбила несколько поколений и всех людей с хорошим музыкальным вкусом.

— Извини, я забыла, что ты древний.

— И что это говорит о тебе? О том, что ты проводишь время с древним мужчиной?

Она пожимает плечами.

— У меня всегда была слабость к пожилым.

О, Мэдди. Если бы я сейчас не был за рулем…

Песня заканчивается, и начинается другая — той же группы.

— Сначала ты говоришь, что не хочешь нагружать спину старика, а потом называешь меня древним. Ты вообще понимаешь, что мне всего тридцать один?

— Разве ты не слышал? Тридцать один — это новые девяносто один.

— Тогда, боюсь, мы едем прямиком домой. Весь этот сахар из пончиков может меня прикончить.

— А я думала, пожилые мужчины — джентльмены, — поддразнивает она. — И что это за джентльмен, который нарушает обещание, данное своей самой потрясающей, самой смешной, самой невероятной, самой привлекательной и самой очаровательной подруге?

Я больше не могу сдерживать улыбку.

— И эта подруга — ты?

— Грэм классный, но я бы хотела думать, что хоть чуточку симпатичнее него.

— Ты красивая, Мэдди.

Слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю подумать. Потому что да — сомнений нет, она самая потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал, и внешне, и внутри. Но обязательно ли мне было раскрывать свой чертов рот?

Чтобы