Привет из прошлого - Ана Вайман
— Сколько?
— Она стоила чести моего отца. — Он медленно поднимает глаза от стекла. — Мой отец, Томас Харди, не просто купил станки Марко Росси на закрытом аукционе. Он залез в долги к семье Восс за три года до этого. Он пытался расширить верфь, взял заем под грабительские проценты в банке ее дяди, прогорел на поставке дуба для канадских траулеров и ждал со дня на день, что приставы выставят на продажу его собственный эллинг. Ту самую мастерскую, где он учил меня строгать кедр.
Голос Джейсона звучит хрипло, слова выкатываются с тяжелым усилием, словно он тащит со дна залива заиленный якорь.
— Когда твой отец, Марко, начал искать выходы на новые кредитные линии, Элеонора уже держала отца за горло. Она пришла ко мне сама. Мне было двадцать шесть, я сидел в подвале отцовского ангара среди стружек и паял первые платы на коленях. Она положила передо мной долговые расписки Томаса и сказала: «Я спишу долги твоего отца и дам тебе два миллиона на первые серверные мощности. Но земля верфи Росси должна перейти ко мне. У Марко есть долговые обязательства, которые я скуплю. Твой отец должен выступить третьей стороной, заявить о преимущественном праве выкупа оборудования и отказаться от него в пользу моего траста. Чистая ликвидация без публичных торгов».
В комнате повисает такая плотная тишина, что слышно, как за стеклом шуршит по карнизу мелкая водяная пыль.
— И ты согласился, — говорю я. Это не упрек. Это констатация, лишенная злобы, но полная той невыносимой горечи, которая оседает на зубах, как зола.
— Я согласился, — эхом отзывается он. Рука с фотографией опускается на стол. — Я посмотрел на отца, у которого тряслись губы и который в пятьдесят восемь лет плакал над кружкой чая от страха перед долговой тюрьмой. Посмотрел на свои схемы. И сказал «да». Я продал твою семью, чтобы спасти своего старика и свои серверы. А потом... потом я продал себя.
Он поворачивается ко мне всем корпусом. Его лицо в полумраке кажется серым, осунувшимся, но в глазах горит такая беспощадная, обнаженная честность, что мне хочется закрыть лицо руками, чтобы не ослепнуть.
— Наш брак никогда не был браком, Алессандра. С первой секунды, когда мы вышли из церкви в девяносто девятом, это был инвестиционный контракт. Элеоноре нужен был фасад: талантливый парень из низов, которого можно причесать, научить носить смокинг и выставлять на благотворительных вечерах как доказательство собственной проницательности. «Я вырастила технологического лидера». А мне нужны были ее связи, ее влияние, ее способность открывать двери в банки Нью-Йорка и Бостона. Мы заключили пакт с дьяволом и двадцать лет делали вид, что это респектабельная семейная жизнь.
Он делает паузу, переводя дыхание. В горле у него клокочет, он проводит ладонью по шее, словно пытаясь ослабить невидимую петлю.
— Знаешь, почему я не спал по ночам? Не из-за акций. Не из-за падения выручки. Я ложился в ту огромную постель в особняке над заливом и чувствовал, как меня тошнит. Тошнит от запаха ее лилий, от ее шелковых простыней, от того, как она поправляет мне галстук перед выходом к прессе, словно застегивает ошейник. Я ненавидел ее. Но еще больше я ненавидел себя — за то, что каждый раз, когда у меня появлялся шанс разорвать эту удавку, я смотрел на капитализацию компании и говорил себе: «Еще один раунд. Еще один контракт. Еще год — и я выкуплю свою свободу». Двадцать лет я копил на выкуп самого себя.
— И не накопил, — тихо произношу я.
— И не накопил, — соглашается он, и в его голосе звенит горькая, страшная ирония. — Потому что свободу нельзя купить на украденные деньги. Чем больше росла компания, тем глубже в фундаменте сидела та самая грязь девяносто восьмого года. Элеонора держала контрольные пакеты через закрытые фонды в Делавэре. Вся моя империя — девятнадцать этажей стекла и стали, тысячи сотрудников, патенты, сервера — все это было просто золоченой декорацией, прикрывающей старое преступление против твоей семьи.
Он шагает ко мне. На этот раз быстро, преодолевая последние дюймы, разделяющие нас, и останавливается вплотную. Его руки поднимаются — медленно, неуверенно, словно он боится, что я исчезну или ударю его, — и ладони ложатся мне на плечи.
Тяжелые. Горячие. Пальцы сжимают ткань серой майки, сминая ее, и я чувствую, как через это прикосновение в меня переливается его дрожь.
— А потом в город приехала ты, — говорит он, и его голос падает до хриплого, прерывистого полушепота. — Алессия Ди Джованни. С твоим идеальным акцентом, с твоими графиками ликвидности, с твоими тонкими запястьями и взглядом, от которого у меня внутри все переворачивалось. Я ведь с первой секунды в кабинете понял: ты опасна. От тебя пахло грозой. Но я потянулся к этой грозе, как идиот, как самоубийца, потому что в тебе... господи, в тебе была жизнь. Настоящая, безжалостная, чистая жизнь, которой вокруг меня не было четверть века.
— Джейсон...
— Молчи, — его пальцы перемещаются на мою шею, большие пальцы ложатся на скулы, приподнимая мое лицо к свету тусклой лампы. — Дай мне сказать. Ты заставила меня вспомнить, каково это — дышать. Когда мы сидели у Сальваторе, когда ты смеялась над его пастой... я впервые за двадцать лет забыл, сколько стоят мои акции. Я смотрел на твой рот и думал только о том, как коснуться твоих губ. А когда ты легла со мной здесь, в этой комнате... я лежал в темноте, слушал, как ты дышишь, и молился, чтобы это утро никогда не наступило. Я знал, что ты что-то скрываешь. Я видел трещины в твоей легенде, слышал фальшь в разговорах о Форте. Но мне было плевать. Я готов был отдать тебе всю компанию, все акции, все чертовы серверы, лишь бы ты осталась.
Слезы застилают мне глаза, горячие, разъедающие, превращая его лицо в размытое, колеблющееся пятно.
— А когда Лоренцо назвал твое имя, — продолжает он, и его голос срывается, в нем пробивается та самая мука, от которой он бежал три дня, — земля ушла у меня из-под ног не потому, что меня раскрыли. Не из-за суда. Не из-за банкротства. Мне стало страшно, что все это — каждая секунда твоей нежности, каждый твой стон, каждый взгляд — было просто операцией. Что ты смотрела на меня, трогала меня, целовала меня — и видела перед собой только вора, укравшего верфь твоего отца. Что ты ненавидела меня каждую секунду, пока