Эхо нашего лета - Эвелин Грин

— Подменила девчонок, — она подошла вплотную, ничуть не смущаясь его грязной рабочей одежды, и сунула ему пакет. — Держи. И кофе там тоже есть. Нормальный, а не та нефть, которую ты обычно варишь.

Лена стояла в тени стеллажей, невидимая для них, и чувствовала, как внутри все сжимается от уродливого, царапающего чувства. Ревность? Нет, скорее острая тоска. Она не слышала смеха Марка десять лет. А теперь этот бархатный, глубокий звук предназначался совершенно другой женщине.

Девушка наконец обвела взглядом помещение и заметила Лену. Ее улыбка стала чуть более вежливой, настороженной. — Ой, здравствуйте. Вы, должно быть, Лена? Дочь Ильича?

Лена заставила себя выйти на свет. В своих грязных джинсах, с растрепанными волосами и серым от пыли лицом она чувствовала себя чудовищно неловко на фоне этой яркой, пахнущей ванилью девушки. — Да. А вы?.. — Я Оля. Мы держим пекарню на соседней улице. Соболезную вашей потере. Ваш отец был чудесным человеком.

— Спасибо, — голос Лены прозвучал суше, чем она планировала. — Марк сказал, вы приехали продавать магазин, — Оля беззаботно болтала, не замечая, как напрягся Марк при этих словах. — Возвращаетесь в Москву? Наверное, не терпится сбежать из нашего болота обратно в цивилизацию?

Слова ударили по больному. Лена невольно посмотрела на Марка. Тот молча пил кофе, глядя на нее поверх бумажного стаканчика своим тяжелым, нечитаемым взглядом. Он ждал ее ответа. Ждал подтверждения того, что она всё та же снобка, сбежавшая от них всех.

— Да, — Лена вздернула подбородок, надевая свою привычную защитную маску безразличия. — У меня там работа. Проекты. Здесь мне делать нечего.

Она развернулась, подхватила свой мешок с мусором и потащила его к черному входу, стараясь не слушать, как за ее спиной Марк снова тихо рассмеялся шутке Оли. Ей показалось, что этот смех эхом бьет ее по позвоночнику.

В старом отцовском доме было невыносимо зябко. Лена сидела на кухне, завернувшись в свой пуховик, и грела озябшие пальцы о чашку с дешевым пакетированным чаем. На столе перед ней тускло светился экран ноутбука.

Она открыла банковское приложение. Цифры на экране были безжалостны. После оплаты услуг оценщика и покупки первой партии черновых материалов по смете Марка, на ее счету осталась сумма, на которую в Москве нельзя было прожить и недели. Кредитка была исчерпана. Последняя зарплата из бюро ушла на погашение долга за аренду столичной квартиры, от которой ей пришлось отказаться.

Лена прикрыла глаза, массируя виски. Если они не закончат этот ремонт в срок, если банк откажет в рефинансировании кредита отца, под залогом которого находился "Маяк", она потеряет всё. Она станет банкротом.

Ветер за окном завывал, бросая в стекла горсти мелкого, колючего дождя. Старые деревянные рамы жалобно дребезжали.

Она перевела взгляд на пустой стул напротив. Когда-то давно, в старших классах, они сидели здесь с Марком. Отец жарил им яичницу с докторской колбасой, а они пили сладкий чай и спорили о том, в какой университет будут поступать. Тогда Марк случайно коснулся ее колена под столом, и это легкое, почти невесомое прикосновение заставило ее не спать полночи, мечтая о том, что они всегда будут вместе.

Как же глупо и самонадеянно было верить в то, что детские клятвы способны пережить столкновение с реальностью.

Лена захлопнула ноутбук. Тишина пустого дома давила на плечи бетонной плитой. Она была абсолютно, беспросветно одна. Нет ни успешной карьеры, ни любимого человека, ни даже иллюзии контроля над собственной жизнью. Только пыль, строительный мусор и холодные глаза мужчины, который когда-то был для нее всем миром.

Она уронила голову на скрещенные на столе руки и впервые с момента приезда позволила себе беззвучно разрыдаться, глотая соленые слезы в темноте чужой, ледяной кухни.

Следующие несколько дней слились в сплошную череду физического изнеможения. К концу первой недели они приступили к разбору заднего склада. Помещение было завалено старой мебелью, списанными книгами и коробками с личными вещами Ильича.

— Выкидывай всё, что испорчено сыростью. Оставляй только сухие книги для букинистов, — бросил Марк, передавая ей очередной ящик.

Лена сидела на корточках в углу склада, перебирая содержимое коробок. В воздухе стояла густая взвесь пыли и запах старой бумаги. Ее руки в новых перчатках механически сортировали хлам: на выброс, оставить, на выброс...

Она потянулась за очередной коробкой, картон которой размяк от времени. Дно не выдержало, и содержимое с глухим стуком вывалилось на грязный бетонный пол. Старые квитанции, сломанный настольный календарь, какие-то детали от радиоприемника и... деревянная фигурка.

Лена замерла. Она медленно стянула перчатку и дрожащими пальцами подняла предмет.

Это был деревянный кораблик. Грубоватый, вырезанный из цельного куска сосны, но с тщательно выточенными мачтами и парусами. На днище кривоватым подростковым почерком было выжжено: "Ленке. Чтобы всегда возвращалась в порт. М. 15 лет".

Он подарил ей его на пятнадцатилетие. Она помнила, как он смущался, протягивая этот неуклюжий подарок, как прятал руки со свежими порезами от ножа. Она думала, что потеряла этот кораблик при переезде. А отец, оказывается, нашел его и сохранил.

Дыхание перехватило. Грудь сдавило от невыносимой нежности и боли. Она неосознанно прижала фигурку к груди, закрыв глаза.

— Что там? — голос Марка раздался слишком близко. Лена вздрогнула и открыла глаза. Он стоял над ней, опираясь плечом о дверной косяк. Его взгляд упал на деревянный кораблик в ее руках.

Лицо Марка мгновенно окаменело. Челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки. — В мусор, — коротко бросил он, отворачиваясь.

— Что? — Лена опешила, инстинктивно пряча кораблик за спину. — Марк, это же... — Я сказал, в мусор, Елена. Дерево отсырело, оно пойдет плесенью, — его голос звучал ровно, но в нем лязгал металл. — Тебе нужно освободить склад, а не предаваться ностальгии по вещам, которые ты сама же забыла десять лет назад.

Это был удар ниже пояса. Он бил прицельно, точно зная, куда ударить, чтобы сделать больнее.

Лена медленно поднялась на ноги. Внутри нее вспыхнула ярость — внезапная, горячая, спасительная. Ярость была лучше тоски. — Не смей указывать мне, что делать с моими вещами, — процедила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты здесь прораб, а не хозяин. И если я хочу сохранить кусок отсыревшего дерева, я его сохраню.

Она вызывающе сунула кораблик в карман своего пуховика. Марк шагнул к ней. Между ними осталось меньше полуметра. Воздух заискрил от