Дай мне жить. Сбежать от тирана - Анна Гром

«Ты специально купила эту юбку, чтобы меня позлить?! Рит, переодень её сейчас же. И больше без меня ничего не покупай».

И я переодевалась. Безропотно. Надевала сарафаны в пол с открытыми плечами. На открытые плечи он тогда посмотрел недобро, но промолчал.

«С кем ты идешь? С Инной? Она не замужем, у неё никого нет, она выходит из дома, чтобы кого-нибудь подцепить. И не спорь со мной, я её виде, я знаю. Я людей насквозь вижу. Ты никуда не пойдешь. Нет, я не дам тебе ключи. Хочешь идти в окно? Тут тринадцатый этаж».

И я принимала это. Чтобы не сойти с ума. Не зря говорят, что психика человека гибкая, адаптируется к любому аду, чтобы сохранить себя. Так и моя.

Смеркалось всё сильнее. С приходом темноты тишина лишь усиливалась и давила на голову. Вымотанная и разнервированная, я чувствовала, что вырубаюсь, прямо сидя на траве. Привалившись спиной к воротам. Находясь уже где-то далеко, как сквозь вату, я услышала, как скрипнула ручка ворот, и я ввалилась спиной во двор к этому Павлу.

– Ты чего удумала?

Я ничего не ответила, не смогла. Только почувствовала, как сильные руки подняли меня и куда-то понесли. Уложили на какую-то поверхность, похожую на старый пружинистый матрас. Проверили пульс, потрогали пульсирующую жилку на шее, дотронулись до лба. Потом накрыли чем-то тяжелым, тёплым, пахнущим травой. И дальше я погрузилась в темноту.

Оглушающий звук заставил меня вскочить на ноги. Но я тут же упала, запутавшись в старом ветхом ватном одеяле, котором была накрыта. Прямо на колени, прямо на солому, на вытоптанную до состояния асфальта землю и острые камушки щебня.

Чёрт, больно.

Колено будто спицей проткнули. Я в детстве так падала с велосипеда. Но сейчас уже не детство, а все тридцать, с суставами лучше не шутить.

Я встала, подняла одеяло. Оно расползалось в руках – хлопок был настолько вытерт, что цвет его почти невозможно было определить, а из дыр торчали комья серой ваты. Но при этом оно было чистым. Значит, где-то здесь есть стиральная машина? Мне так хотелось постираться.

Звук повторился под самым ухом. О, Боже, это же петух! Настоящий живой петух, от которого меня отделяла проржавленная сетка-рабица!

Я осмотрелась. Я была под навесом внутри какого-то сарая. Широкий вход под навес загораживала старая порванная местами тюль в кудрявых узорах. Похожая была у моей бабушки. Кажется, такие из хлопка раньше делали. Эта тюль, похоже, играла здесь роль москитной сетки, но играла не очень – мои руки были покрыты красными волдырями и чесались. Чесалось и лицо. Значит, и лицо у меня опухшее и покрасневшее. Отлично, так меня совсем никто не узнает.

Позади меня стоял старый вытертый диван. Ещё одним флешбеком метнулась в памяти картинка – похожий диван стоял на мусорке у пятиэтажек, которыми в шестидесятых годах начала застраиваться бабулина деревенька. На нём часто сидели местные алкаши вечерами, а днями прыгали и резвились дети. На подобном мебельном ветеране я сегодня, похоже, и спала. Под навесом сарая. Павел не пустил меня в дом. С одной стороны понять его можно, а с другой… Слишком подозрительный он, жёсткий, даже жестокий. Мне везёт на таких. Я как магнит для них. Сломал ты меня, Ильдар. От когда-то уверенной в себе, успешной молодой женщины теперь веет страхом, и каждый считает своим долгом за мой счёт самоутвердиться.

На стеллажах стояли пустые пластиковые ящики, свёрнутые в рулоны мешки и пакеты, садовые инструменты по порядку выстраивались вдоль стен – лопаты, вилы и еще какие-то странные маленькие штуки с острым краем на деревянных черенках. Корзины, бочки, чуть подальше, через стенку дровница, в углу накрытый брезентом, кажется, мотоцикл.

Петух не переставал вопить. Я подошла ближе к решётке, чтобы посмотреть на него, но удушающий запах отбросил меня назад. Похоже, тут был настоящий курятник. Я отчётливо расслышала бормотание кур. Сквозь очередное оглушающее кукареканье, я услышала, как где-то хлопнула дверь. Я притаилась. Не глядя в сторону сарая по двору, прошёл Павел в какой-то серо-зелёной робе и скрылся в маленькой будке, два на два. По звуку льющейся воды я поняла, что это уличный душ. А на улице прохладно ещё для купаний…

Мне бы тоже душ не помешал. Я чувствовала, как к телу липнет одежда – не сказать, что было очень жарко, но кожа будто бы покрывалась испариной. Похоже, дело было в климате, отличном от Москвы, и близости к морю. Воздух тут был влажный, тягучий, тяжелый. Слишком чистый. Но с тошнотворными примесями куриного помёта.

Сколько вообще сейчас времени?

Я достала свой кнопочный телефон. Четыре утра. Вот это да. В жизни не просыпалась так рано. А Павел уже пошёл в душ. Видимо, для него ранние подъёмы норма жизни.

Прошло минут пять, деревянная дверца распахнулась, и хозяин фермы вышел из неё в одном только полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Я стыдливо опустила глаза и кашлянула, чтобы он понял, я проснулась.

Он резко остановился, посмотрел на меня. Придержал полотенце.

– Подожди.

И скрылся в доме. А у меня уши от стыда горели. Будто я мужчину никогда не видела.

Павел был сложён прекрасно, что греха таить. Ничего лишнего, не перекачан, но мускулист, и мускулы эти не под зорким глазом тренера спортзала выработаны, а долгими месяцами и годами тяжёлого физического труда. В Москве таких не встретишь. Почти все, кого я знала, как один, тяжелее ручки «Паркер» ничего не поднимали. Ещё я заметила давнишние шрамы на предплечьях. Грубые, белесые, большие, едва сросшиеся, будто бы наскоро зашитые…

Через пару минут Павел вышел в футболке и штанах. В руках дымилась чашка кофе.

– Растворимый, – протянул её мне.

Конечно, я не пила растворимый, только зерновой. Но сейчас это был для меня напиток богов.

– Звать тебя как?

– Ри…, – я закашлялась, сделала вид, что поперхнулась. – Кира.

– Ну что ж, Кира, – он выделил моё имя так, словно заподозрил, что оно лживое.

Сложив руки на груди, Павел привалился плечом к дверному косяку.

– Сейчас ты мне всё расскажешь.

– Тебя кто-то подослал ко мне?

– Зачем?

– Это ты мне скажи, Ки-ра.

Я чувствовала, что попала на допрос. А мой спаситель мыслями будто бы вернулся в горячую точку, а была захваченным вражеским пленником. Не сомневаюсь, что он там был. Профессиональная деформация налицо.

Павел стоял, лениво опершись