В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Айви удивленно хлопает ресницами и слегка хмурится, после чего опускает взгляд на браслет у меня на запястье, который по привычке нервно тереблю пальцами.

Лицо девчонки озаряется теплой улыбкой.

— Я очень рада, Валенти.

— Когда же ты начнешь называть меня Маттео?

— Сразу после того, как признаешься, почему зовешь меня Птичкой.

Я тяжело вздыхаю и переступаю порог.

— Значит, придется смириться с прозвищем до конца жизни.

— Эй, до конца жизни — это слишком долго! Я требую узнать правду до того, как умру.

— Не смей так говорить! — в ужасе обрываю я.

— А что такого? — беззаботно пожимает плечами Айви. — В конце концов, все умирают.

— Вот именно, что в конце концов, Айви. Господи, просто... пожалуйста, не произноси таких слов.

От одной только мысли, что однажды Айви может не стать, меня начинает мутить. К горлу подкатывает тошнота, а желудок скручивает тугим узлом.

Вприпрыжку сократив расстояние между нами, Айви доверчиво вкладывает ладошку в мою руку. От невесомого касания кожу начинает покалывать, а по венам разливается обжигающий огонь.

— Не переживай, Валенти, — успокаивает она, крепче сжимая пальцы. — От меня так просто не избавиться.

Как же я надеюсь, что это правда.

Послушно следуя за Айви, тянущей меня на кухню за снеками для фильма, я едва слышно шепчу:

— Моя прекрасная Птичка. Как же я хочу остаться в твоей жизни — навсегда и до скончания времен.

Маттео: Я сегодня выезжаю с Айви, но завтра после тренировки засяду за код

Эшфорд: До смерти хочу увидеть прогресс

Маттео: Уже почти готово, обещаю

Эшфорд: Ты абсолютная легенда

Маттео: И это говоришь мне ты, это все твоя заслуга, Эшфорд. я лишь воплощаю это в жизнь

Эшфорд: Мы оба прекрасно знаем, что ты создал нечто, способное изменить жизни. позволь себе гордиться этим, потому что я точно горжусь

Я почти не сомкнул глаз. То и дело проваливался в короткую дремоту, а потом резко вскакивал в панике, что Айви ушла, но обнаруживал ее прижавшейся ко мне: копна светлых волн рассыпалась по моей руке, а голова покоилась у меня на груди. Полагаю, когда рыдаешь навзрыд несколько часов кряду, это вырубает не хуже снотворного.

Мой же мозг, напротив, отказывался отключаться. Я по крупицам просеивал в памяти прошедшие месяцы — да что там, годы, — пытаясь вычислить тот самый момент, когда все изменилось. И, кажется, нашел.

По крайней мере, я так думаю.

День благодарения в прошлом году. Это был последний раз, когда мы виделись все вместе.

После этого Айви начала отдаляться. Отговорки в групповых чатах, пропущенное Рождество, когда ее дерьмовый бывший кинул ее и укатил в отпуск один, игнорирование звонков.

Я не видел ее до того самого дня, пока не заехал на парковку и не застал ее с битой в руках, разносящей машину Картера.

Я был там, на Дне благодарения. Мы с родителями не отмечали праздники вместе с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Эллингтоны никогда не говорили этого вслух, но как-то само собой подразумевалось, что я буду с ними. Во всех смыслах, определяющих семью, они были моей семьей.

Мои биологические родители даже не заметили, что я перестал выходить на связь, пока семь месяцев спустя не позвонили с просьбой постоять рядом с ними, пока они будут получать какую-то награду за самоотверженный труд в сфере медицины. Если бы они вложили хоть каплю этой самоотверженности в ребенка, которого так явно не хотели, возможно, я бы и принял приглашение.

Но, оглядываясь на те выходные в День благодарения, я не припоминаю ничего из ряда вон выходящего. Маркус и Серена распевали песни на кухне, готовя ужин; мы с Айви и Калебом накрывали на стол, привычно подкалывая друг друга, особенно когда в ход пошел алкоголь.

Картер должен был приехать на те выходные, чтобы познакомиться с Сереной и Маркусом, но — какой сюрприз! — рейс «героя дня» (это сарказм, если вы вдруг не уловили очевидного) отменили.

Вот только когда я позже пробил его рейс, оказалось, что он не был отменен. Он просто на него не сел. Я никогда не рассказывал об этом Айви. Зачем мне делать ей еще больнее?

Она была так разочарована. Пыталась это скрыть, но, по крайней мере для меня, все было как на ладони. Я всю жизнь изучал ее микромимику и знал: если она прочищает горло и натягивает самую широкую улыбку, на какую только способна, значит, внутри она умирает.

Нам с Калебом потребовалось вывалить на нее тонну подколов и шуток, чтобы вытащить ее из панциря. Но, несмотря на эту заминку, ничего не произошло.

Не было ни ссор, ни повисшего напряжения, ни пассивно-агрессивных шпилек, ни игры в молчанку. Это был самый обычный День благодарения у Эллингтонов, наполненный смехом, теплом, радостью и улыбками.

Отсюда напрашивается вопрос: что такого произошло после того Дня благодарения, что перевернуло с ног на голову динамику в семье, которая больше двадцати лет казалась нерушимой?

Мои мысли прерываются, когда Айви приподнимается в моих объятиях, запрокидывает голову и хлопает густыми черными ресницами, глядя на меня.

— Утро, Птичка, — шепчу я хриплым от недосыпа голосом.

Следы вчерашних слез все еще заметны по ее красным, опухшим глазам, но она по-прежнему остается самой красивой девушкой на свете. Когда наши взгляды встречаются, внутри что-то щелкает, словно между нашими душами прокладывается невидимый тоннель.

— Я похожа на енота?

Уголок моих губ дергается в попытке сдержать улыбку.

Оглядев темные круги у нее под глазами, я бормочу:

— На очень очаровательного енота.

Со стоном она утыкается лбом мне в изгиб шеи и приглушенно бубнит:

— Лжец.

— Я серьезно. Положа руку на сердце, Айви, ты самый милый енот на свете.

Подняв голову, она прищуривается:

— Теперь я вообще боюсь смотреть в зеркало.

— Почему бы тебе не пойти и не убедиться в моей правоте, пока я сварю нам кофе? — предлагаю я.

При слове «кофе» она прямо-таки расцветает.

— С рисунком?

— Я хоть раз делал без?

С той самой мрачной недели, когда она не вставала с постели, и единственным, что вытягивало из нее хоть каплю жизни, был мой кофе с маленьким сердечком из пенки, я делаю ей его каждое утро.

— Ни разу, — выдыхает она, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. Айви останавливается и с сомнением смотрит на меня через плечо: — И откуда ты вообще знаешь столько вариантов латте-арта?

— Я их не знаю, — просто отвечаю я, наслаждаясь тем, как она хмурится. — Я