Обещания в темноте - Скарлетт Винтерс

Затем ударила боль — жгучая, ослепляющая боль, разрывающая мою грудь. Что-то врезалось в меня, опрокинув на спину. У меня закружилась голова, перед глазами все поплыло, и все, что я мог видеть, было небо надо мной. Я попытался пошевелиться, но мое тело отказало. Грязь и пыльца щипали мне глаза, рот наполнился вкусом крови, густым и металлическим. Боль была невыносимой, накатывая волнами, пока не затянула меня во тьму.

Я потерпел неудачу. Я подвел свою команду. Я провалил миссию.

И я вспомнил каждую частичку этого дерьма, как будто это только что произошло.

— Швы не держались.

Ни хрена себе.

Слова повторялись в моей голове, как заезженная пластинка. Мои глаза распахнулись, дыхание застряло в горле. Я посмотрел вниз, увидев ужасное месиво швов, скрепляющих рану у меня в животе. Тот же чертов доктор, который залатал меня, была там, ее руки все еще были глубоко в ране, кровь сочилась водопадом.

— Мне нужно еще крови! — Вбежала медсестра, держа пакет с кровью так, словно это был ее спасательный плот. Она подключила его к моей капельнице, широко раскрыв глаза и нервничая, как будто собиралась описаться.

— Вы в надежных руках, сэр, — сказала она приторно-сладким голосом, как будто это должно было меня успокоить.

Я слабо кивнул ей, перед глазами у меня все еще плыло, я боролся, чтобы оставаться в сознании.

— Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать твое состояние, — пробормотала док, не сводя глаз с раны, как будто одна сила воли могла остановить мое кровотечение.

Острая боль пронзила мое тело, словно раскаленные иглы, выбивающие из меня все дерьмо.

— Лежи спокойно! — Рявкнула она, ее поза была такой же острой, как чертов скальпель, которым она пользовалась. Я хрипло фыркнул, боль скрутила меня в узел.

— Похоже, ты недостаточно стараешься, милая, — сказал я, позволив «милая» задержаться. Глаза Дока расширились, на ее чертовом лице было написано раздражение.

— Следи за своим тоном, лейтенант.

— Ты следи за своим, — выпалил я в ответ, слабая ухмылка тронула уголки моих губ.

Боль была невыносимой, но вывести ее из себя было единственным, что удерживало меня от крика. Ее швы адски горели, и я чувствовал, как во мне закипает гнев.

— Я не одна из твоих людей, лейтенант, — ответила она таким же резким голосом, как и мой. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать.

— Тогда относитесь ко мне как к равному, док.

Медсестра вздрогнула, ее взгляд метался между нами, вероятно, задаваясь вопросом, не перерастет ли это в полномасштабную войну. Мне было насрать. Мои глаза были прикованы к доку, и напряжение между нами было гуще крови.

Наконец, она разорвала зрительный контакт, выражение ее лица немного смягчилось, пока она продолжала воздействовать на мое нутро. Медсестра внимательно следила за капельницей, ее глаза метались туда-сюда, как у маленькой мышки-параноика.

Боль в моем животе усиливалась с каждым стежком, который она затягивала, с каждым движением становилась все хуже. Но пока она работала, что-то в том, как она сохраняла хладнокровие, всколыхнуло во мне какое-то странное дерьмо.

— Что, у тебя заканчивается свободное место? Ты хочешь связать меня, как гребаное животное? — Спросил я сквозь стиснутые зубы, боль все еще пронзала мой живот.

— Мы просто проявляем осторожность, — ответила она профессионально и бесстрастно. — Это стандартная процедура для пациента, который пытался покончить с собой или сбежать, — добавила она, все еще держа руки глубоко в ране.

— Я ранен, а не сумасшедший, — пробормотал я, взбешенный и измученный.

— Это то, что они все говорят, — пренебрежительно сказала док. — А теперь, если ты хочешь выбраться отсюда живым, я бы посоветовала тебе перестать жаловаться. — Ее холодный, клинический тон был почти облегчением. Никакого дерьмового сочувствия. Только факты. Я мог бы уважать это, как бы сильно это меня ни раздражало.

По какой-то извращенной причине я обнаружил, что она нравится мне больше. Мне понравилось, что она не отступила от меня, хотя я знал, что веду себя как заноза в заднице. Она не приняла ничего из моего дерьма, не вздрогнула, когда я набросился на нее со своим сарказмом. Я мог сказать, что ее было нелегко запугать. И это, каким-то долбанутым образом, сделало меня менее злым на нее.

— Британец, да? — спросила она, пытаясь отвлечь меня от боли в животе.

Моя мать была такой.

— Приношу свои извинения, любимая, за то, что говорю не как ковбой, — ответил я с хитрой усмешкой, мой акцент был чертовски сильным. — Но, полагаю, я мог бы надеть ковбойскую шляпу, если это заставит тебя чувствовать себя как дома.

Док так сильно закатила глаза, что я почти ожидал, что они застрянут.

— О, ради Бога, — пробормотала она, явно разозленная. — Я знала, что ты заноза в заднице, но не думала, что ты такой умник.

— Ну, ты здесь не для болтовни, милая. Ты здесь, чтобы подлатать меня.

Она вздохнула, явно сытая по горло, но продолжала смотреть на мою рану. Когда я положил свою задницу на операционный стол, эти больничные огни впились в меня, заставляя чувствовать себя так, словно меня поджаривают заживо. Мой разум кружился от дерьмовой гаммы эмоций: страха, паники, замешательства, отчаяния и странного чувства покоя.

Я напрягся, чтобы пошевелить головой, оглядывая комнату, как отчаявшийся придурок, в поисках каких-либо признаков присутствия моих товарищей по команде. Мой бок болел, а торс чесался там, где проходили швы. Моя грудь вздымалась, когда я сосредоточился на медленном и размеренном дыхании, пытаясь игнорировать дискомфорт.

— Мы ничего не знаем о вашей команде, — мягко сказала мне медсестра.

Очевидно. Они все были мертвы.

Я стиснул зубы, подавляя крик. Каждая смерть, свидетелем которой я был, заставляла меня холодеть и цепенеть. Смерть стала ледяной, безжалостной реальностью, и я превратился в машину, работающую эффективно, наплевав на потери.

В каком-то долбаном смысле с этим стало легче справляться, зная, что все это было всего лишь частью безумной игры. Я не хотел вспоминать их лица или имена, или даже чувствовать агонию, которая сопровождала их потерю.

Ничто из этого дерьма