Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Меня постигло максимальное разочарование: я не нашла себя, а только забылась. Бары, улицы, случайные мужчины –  все крутилось и сгущалось, как предрассветный похмельный морок. Я даже ни разу не влюбилась, хотя для меня это была дичайшая редкость. Грузинский язык жевался, но не глотался, я изъяснялась как глухонемая с частичными нарушениями речи, и окружающие поглядывали на меня с заботливой жалостью. Запах грязи и старости ходил по пятам. Я разговаривала с каждой собакой: «Гамарджоба, собака!», гладила их встрепанные мокрые головы. Здесь везде миски для бродячих животных. Есть ли что-то похожее для бродячих людей?

В четверг я купила билеты до Санкт-Петербурга. Хладнокровно и со строгой тщательностью, присущей человеку, который все для себя решил, я проверила вещи и паспорт, пересчитала оставшиеся деньги –  много. Как только стрелки перевалили за десять вечера, я накинула шелковую рубашку и отправилась в Старый город за тем, чтобы бросить на Мать Грузию прощальный обвиняющий взгляд и высказать ей все, что о ней думаю.

Вдыхаю чужой теплый воздух и пытаюсь восстановить путь, который привел меня в эту точку. Я всю жизнь плыла по течению, и это естественно, что в какой-то момент мне не понравилось то место, в котором я очутилась. Без профессии, без образования, без смысла. Значит, надо посвятить себя сыновьям. «Ты думаешь, что можешь уходить, а можешь возвращаться, когда тебе удобно?? –  сказала воображаемая Ия. –  Ты уехала искать мужика в Грузию, а теперь, когда ты не нашла, с кем потрахаться, вдруг решила стать хорошей матерью?! Не ври хотя бы себе, Лат’ираки[15]. Ты просто используешь их как прикрытие!» Да, она была бы права.

Я резко остановилась –  на моей обычно пустой скамеечке мужской силуэт. Видимо, я замешкалась, потому что силуэт поднялся и крикнул: «Заблудилась, да?» Я сделала вид, что оглядываюсь, будто ищу знакомую улицу, но передумала и села чуть поодаль. Незнакомец, конечно, не отставал:

– Чего молчишь? Не понравился я, так?

Он интонирует русскую фразу типичным для тбилисца образом.

– А ты всех туристок так встречаешь? Невежливо.

Мужчина усмехнулся, стер сигарету о ступеньку и подошел ко мне.

– Какие туристки… Нет, не верю. Ты своя, видно же.

Вблизи он оказался моложе, чем казалось издалека. И намного красивее. Я взглянула в его карие с золотыми крапинками тигриные глаза, и у меня наконец щелкнуло. Выпавшее сердце дало о себе знать впервые за долгое время.

– Я по-грузински даже двух слов связать не могу.

Он хмыкнул, сдвинул густые брови:

– Подумаешь. Я тоже… иногда. Особенно под вечер. Так что я могу тебе с этим помочь, язык быстро возьмешь.

Я рассмеялась, не ожидая, что он такой наглый.

– То есть ты учитель грузинского?

– Ага. Я бармен.

– Я так и сказала. В этом городе все либо бармены, либо поэты.

– Нет никакого либо. Именно бармены-поэты. И учителя грузинского. Зачем ты куришь эту дрянь? –  он кивнул на Geоrgia Naturals.

– Я думала, все это курят.

– Первый раз вижу таких. Возьми «Парлиямент» или «Мальборо».

– Забавный ты. Как тебя зовут?

– Сандро. А тебя? Или мне так угадать?

– Имя надо знать, а не угадывать, –  резко ответила я. –  Меня зовут Нино.

Он прищурился, как будто пробуя имя на вкус:

– Нинелла… вот так. Так лучше. Тебе больше идет.

Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы возмутиться (Нинелла?! Сдурел, что ли? Как ты посмел придумать мне новое имя?!), но он произнес его с такой дерзкой грузинской нотой: мягко, тягуче, с ласковым ударом на второй слог, будто нежно, но требовательно гладил меня по шее, что мне вдруг очень захотелось побыть Нинеллой хотя бы на одну ночь.

– Если не нравится, не буду так говорить. Давай я выведу тебя отсюда.

– Куда мы пойдем?

– В один бар, закрытый. Только свои заходят.

– А это законно?

– Ни в коем случае.

Он протянул руку, как мальчишка, приглашающий на шалость. Я смотрю на его ладонь и понимаю, что через минуту все будет по-другому. Эта мгновенная ясность будущего воспоминания осветила нас обоих –  наш еще не начавшийся роман, судьбу мужчины и женщины, его бледные губы, ссоры, рождение новых смыслов и смерть нашего спокойствия. Я увидела это за секунду и улыбнулась.

– Ну что, Нинелла, идешь?

Главное, чтобы лихорадка не напала на меня снова, успела подумать я.

– Конечно.

Сандро вел меня через дворики, в окнах домов которых висели выцветшие флаги, а упругий виноград тянулся к уличным фонарям. Он рассказывает о городе, о себе и своих друзьях, а я украдкой разглядываю его профиль: нарочито грубый бородатый овал, на виске тонкий белесый шрам, как случайная помарка карандашом, нос гордый, почти театральный, подсушенные солнцем губы; будто бы все как у всех, кто родился на Кавказе, но у него черты лица собрались в утомленную мужественность. Было в нем что-то от ножа: блеск и предчувствие пореза.

Его закрытый бар оказался в полуразрушенной галерее, которая в свое время открылась в чьей-то старой квартире, –  как по-тбилисски! Мы проходим под арочным сводом, дождь уже замер, я поднимаю глаза –  на меня капает сверху, и я давлюсь предвкушением скорого секса.

За стеной прятался совсем другой город. В разноголосом гомоне не звучало ни одного русского слова. На стене развешаны плакаты, узорчатые ткани, потрепанные афиши театров, ч/б фотографии с чьими-то подписями. Под потолком медленно, бесполезно крутились старые вентиляторы, светились лампочки в потертых абажурах. Бар открывал двери в семь вечера и не закрывал до тех пор, пока последний посетитель не оставлял его порога. Сандро подвел меня к столику, за которым громко спорила парочка: их силуэты еле заметны в колыхании табачного дыма. Не обращая внимания на спутницу, он представил ее соседа –  мрачного мужчину с проколотым ухом: «Ираклий, айтишник, занимается здесь хрен знает чем, вот склеил себе новую пассию». Это был человек лет сорока с тронутой сединой бородой.

– Пассия шен хар. Ме цаведи[16], –  сказала девица.

Сандро по инерции выдохнул дым не туда. Девица захватила со столика пачку сигарет и ушла. Ираклий даже не поднял глаз, видимо, сцена была знакомая. Он взял в руки пивную кружку, как я узнаю позже –  свою верную