В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Жестокие слова, размазывающие меня в пыль. Презрительные взгляды на мое обнаженное тело.

Я не собиралась рассказывать Картеру. Меня лишили права выбора. Он сам стал триггером; он был рядом, когда ко мне вернулись воспоминания.

И, наверное, это неслучайно. Ведь день за днем, самым жестоким и изощренным образом, он медленно, но верно превращался в того, кто так пугающе напоминал моего насильника.

Идеальный парень на публике, чудовище за закрытыми дверьми.

Вытирая слезы и чувствуя себя в безопасности в коконе из тепла Маттео, который буквально распадается на части прямо у меня на глазах, я вдруг осознаю: мне стало легче. Я чувствую невероятное облегчение от того, что наконец-то ему рассказала. Он — первый безопасный человек, с которым я поделилась этой ношей.

И пропасть между его реакцией и реакцией тех, кто должен был меня поддержать, просто колоссальна.

Маттео отстраняется; его глаза покраснели и опухли, по красивой смуглой коже текут слезы. Он поднимает руки, и его мозолистые ладони нежно касаются моих щек. Он держит мое лицо так бережно, словно я раненая птичка, которую он отчаянно хочет вылечить.

— Мне так жаль, — произносит он с такой искренностью, что у меня перехватывает дыхание. — Мне так безумно жаль, что меня не было рядом, — его голос ломается. — Прости, что не спас тебя.

Его взгляд красноречивее любых слов, которые он не может подобрать. В темно-зеленой глубине его глаз, таящих в себе древнюю мудрость леса, проносятся миллионы мыслей, и я верю каждому несказанному слову.

Люди постоянно говорят «мне жаль». Эта фраза слетает с губ еще до того, как мы успеваем задуматься, зачем вообще ее произносим. Можно сказать «мне жаль» и не вложить в это ни капли смысла, но в его случае это написано на каждой черточке лица.

Я вижу это по тому, как сходятся на переносице его густые брови под цвет его темных волос, как нервно подрагивает пухлая нижняя губа, как ходит желвак на точеной скуле.

И он закрепляет это, твердо заявляя:

— Я бы все отдал, чтобы стереть это из твоего прошлого. Я бы обрушил небо на землю, лишь бы этого с тобой никогда не случилось.

Внутри начинает гореть; ком эмоций, все то, что я хочу высказать, застревает поперек горла. Но я знаю, что мне не нужно произносить это вслух. Так же, как и он, я умею читать по лицам.

Подавшись вперед, он оставляет невесомый поцелуй на моем лбу, и от этого нежного прикосновения слезы снова льются из глаз.

Не убирая от меня рук, Маттео повторяет вопрос; его голос звучит смертельно холодно:

— Кто причинил тебе боль?

Я судорожно сглатываю.

Мягко сжав его запястья, я отвожу его руки от своего лица, переплетаю наши пальцы и шепчу:

— Это уже не имеет значения.

— Еще как имеет, — надломленно произносит он. — Это имеет значение, Айви. То, что с тобой сделали, имеет значение.

— Я не спорю. Просто...

Я не могу ему сказать. Никто не должен знать. Только посмотрите, чем обернулось мое признание матери.

Его глаза расширяются, словно он читает мои мысли. Лицо искажается от ужаса, а голос разлетается на мелкие осколки:

— Твоя мама знает, так ведь? Вот почему вы ругались, — он начинает бешено моргать. Мне даже не нужно отвечать — пазл последних недель складывается в его голове в четкую картинку. — В тот день ты сказала, что они в курсе. Ты говорила именно об этом, правда? Погоди, ты рассказала им после Дня благодарения?

Маттео резко вскакивает на ноги; ярость пульсирует в каждой его клеточке, исходит от него жаркими волнами, словно он превратился в бушующее пламя, сжигающее все на своем пути.

И я подливаю бензина в этот огонь, едва слышно выдохнув:

— Да.

Маттео замирает, глядя на меня сверху вниз так, словно я только что сообщила ему, что завтра он умрет. Я никогда не видела человека настолько опустошенным, настолько раздавленным горем.

Он мотает головой.

— Как они могли знать и ничего не сделать? — он подается вперед, снова опускаясь передо мной на колени; его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу. — Что она сказала тебе прошлым вечером? Что сказала твоя мать?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я опускаю глаза:

— Тебе не станет легче от этого, Маттео.

— К черту «легче». Мне нужна правда, Айви, только правда. Я справлюсь со своими эмоциями, обещаю, — он делает судорожный вдох и умоляет: — Пожалуйста, Птичка. Что она сказала такого, что сделало тебе настолько больно?

Сделав прерывистый вдох, я подаюсь вперед и кладу руку ему на колено, чтобы хоть как-то заземлить его. Он вцепляется в мою ладонь обеими руками, словно в спасательный круг.

— Она сказала, что своими обвинениями я разбиваю ему сердце.

Произносить эти слова было так же мучительно больно, как и слышать. Каждый слог, каждая буква — как нож в сердце. Хлыст все еще в руках моей матери, и она продолжает бить меня, даже находясь за сотни миль отсюда.

Маттео прошивает крупная дрожь. Словно с небес сорвалась молния и ударила прямо в него.

Его тело заметно содрогается. Кажется, он вообще перестал дышать.

Ему приходится приложить невероятные усилия, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и прошептать:

— Она сказала это... а ты рассказала ей... все?

Я снова облизываю пересохшие губы и поясняю:

— Она единственная, кому я назвала имя того, кто это сделал.

Маттео отчаянно мотает головой, словно пытаясь стереть происходящее, отпускает мою руку и в шоке прикрывает рот ладонью.

Сыпля соль на его свежую рану, я добиваю:

— Пару недель назад мы разговаривали по телефону... она сказала, что мне не верит, — голос начинает дрожать, и слезы снова катятся по щекам. — Она поверила ему, а не мне.

— Какая же она идиотка, — выплевывает он. — Даже хуже — она просто жестокая тварь.

Столько яда в его словах заставляет меня моргнуть, смахивая слезы.

Теперь в нем бушует чистая ярость. Кажется, он прямо на моих глазах проходит через все пять стадий принятия неизбежного — и это логично. Когда ко мне вернулись воспоминания, все изменилось.

Воспоминания, когда-то окрашенные в розовые тона, обнажили свой истинный, уродливый цвет. Отношения, которыми я дорожила, оказались отравлены. Дни рождения, походы с палатками, семейные праздники — он был там всегда.

Вот почему я не могу рассказать Маттео.

Он и так держится на честном слове, и стоит ему узнать, кто это был, эти жалкие