Виновница судьбы - Анастасия Чехова

На секунду в трубке воцарилась тишина. Только какой-то фоновый шум у него с той стороны и моё собственное дыхание.

Потом он тихо, но очень зло произнёс:

— Значит, всё серьёзно.

Я повернулась к кружкам, достала одну с полки, чтобы не разбить что-нибудь о стену.

— Значит, тебя это не касается.

— Ошибаешься. Если рядом с моей дочерью будет какой-то чужой мужик, это касается меня напрямую.

— Рядом с Эмили нет "какого-то чужого мужика", — сказала я уже тише, но твёрже. — И не будет до тех пор, пока я сама не пойму, что это правильно. Я не ты, Дэвид. Я не тащу людей в жизнь ребёнка только потому, что мне так удобно.

Он замолчал, и я почти увидела, как у него заходили желваки.

Попала.

— Значит, он уже нравится тебе настолько, что ты его защищаешь, — проговорил он наконец.

Я закрыла глаза и медленно потерла переносицу. Сколько же в нём было этой болезненной цепкости.

— Я защищаю не его, а границы, которые ты опять ломаешь. Чувствуешь разницу?

— Нет, — отрезал он. — Я чувствую, что ты очень быстро меня заменяешь.

На этом у меня внутри что-то даже не вспыхнуло — устало осело.

Вот в этом и был весь Дэвид. Снова не про дочь. Не про мои слова. Не про то, что он наделал. А про себя. Про своё место, про свою потерю, про своё уязвлённое эго.

— Тебя невозможно заменить, — сказала я спокойно. — Потому что ты отец Эмили. Но если ты говоришь о себе как о мужчине в моей жизни, то там уже давно пусто не из-за отсутствия места, а из-за того, что ты сам всё разрушил.

Он резко выдохнул в трубку.

— Какая же ты стала...

— Какой? — спросила я.

Он замолчал. Я ждала. Пальцами постукивала по кружке, ощущая керамическую прохладу.

— Чужой, — закончил он.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна.

— Нет, Дэвид. Я просто больше не принадлежу тому времени, где ты мог делать мне больно и думать, что я всё равно останусь рядом.

Из комнаты послышался шорох. Эмили, кажется, начала просыпаться.

Я мгновенно выпрямилась.

— Всё, разговор окончен. Если у тебя есть что-то по дочери — напишешь. И да, — добавила я уже до того, как он успел вставить слово, — Держи свои догадки о моей личной жизни при себе. И подальше от Эмили.

— Лэйн…

Я сбросила вызов.

Экран погас, а кухня снова погрузилась в утреннюю тишину. Только чайник уже остывал, щёлкая металлом, и где-то в комнате шуршало одеяло дочери.

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон, и чувствовала, как по телу идёт мелкая дрожь. От злости, которую приходилось держать внутри слишком плотно, чтобы она не вырвалась туда, где её увидит Эмили.

— Мама? — сонный голос донёсся из коридора.

Я тут же убрала телефон экраном вниз, провела ладонью по лицу и повернулась.

Дочка стояла в дверях в своей пижаме со звёздами, растрёпанная, ещё тёплая после сна. Глаза у неё были сонные, но внимательные — она уже научилась слишком многое считывать.

— Ты чего так рано? — спросила я мягко, заставляя голос стать теплее.

Она потёрла глаз кулачком и подошла ко мне.

— Ты злишься? — спросила прямо.

Я медленно выдохнула и опустилась перед ней на корточки. Пол всё ещё холодил колени.

— Не на тебя, — ответила честно.

— На папу? — её голос стал тише.

Я посмотрела в её лицо — такое маленькое и такое серьёзное.

— У взрослых иногда бывают разговоры, которые им сложно вести спокойно, — сказала я осторожно. — Но это не значит, что ты должна между ними стоять.

Она молчала, а потом вдруг шагнула ближе и обняла меня за шею. От неё пахло сном и детским кремом.

— Я не хочу, чтобы вы ругались из-за меня.

Вот от этой фразы у меня внутри болезненно сжалось всё.

Я крепче обняла её.

— Мы не ругаемся из-за тебя, слышишь? — прошептала я ей в волосы. — Никогда не думай так. Ты тут ни в чём не виновата.

Она кивнула, но не сразу отстранилась. Я чувствовала, как ей всё ещё нужно просто постоять в моих руках.

— Хочешь блинчики? — спросила я чуть позже, гладя её по спине.

— С бананом? — наконец оживилась она.

— И с бананом, и с сиропом, если будешь умницей.

— Я и так умница, — буркнула дочь, и я невольно усмехнулась.

Вот это уже была моя Эмили.

Пока она умывалась, я достала сковороду, молоко, яйца и муку. Обычные утренние действия помогали прийти в себя лучше любых дыхательных техник. Я разбивала яйца, слышала, как венчик бьётся о стеклянную миску, чувствовала на пальцах прохладу молока, и понемногу внутреннее напряжение начинало раскладываться по полочкам.

Но телефон, лежащий на столе, будто прожигал поверхность своим присутствием.

Я знала: это ещё не конец.

Дэвид не из тех, кто делает один звонок и останавливается.

И я оказалась права.

Когда мы уже сидели с Эмили за столом, и она с набитым ртом рассказывала мне что-то про новую девочку в лагере, телефон снова завибрировал.

Сообщение.

Я взглянула на экран и ощутила, как во мне всё холодеет уже не от злости, а от ясного понимания, в какую сторону он решил пойти.

Дэвид: «Я не собираюсь уступать тебя какому-то случайному мужчине.

И если он думает, что сможет просто войти в жизнь моей дочери, то ошибается. Тебе лучше очень хорошо подумать, прежде чем делать глупости.»

Я медленно положила вилку.

Эмили тут же замолчала и посмотрела на меня.

— Мам?

Я натянула лёгкую улыбку.

— Всё хорошо, тигренок. Доедай.

Но внутри уже не было ни растерянности, ни сомнений.

Только чёткое ощущение: Дэвид сдвинулся от боли к контролю. И это уже действительно опасная территория.

Я перевернула телефон экраном вниз и несколько секунд просто смотрела на Эмили. Дочка ела блинчики, болтая ногой под столом, и даже не подозревала, как сильно во мне в этот момент всё сжалось. Уже не от боли — от ясности. Дэвид не отпускает. И чем спокойнее я становлюсь, тем сильнее его это цепляет.

— Мам, а можно мне потом клубнику с йогуртом? — спросила Эмили, облизывая сироп с губ.

Я моргнула, возвращаясь в кухню, где пахло ванилью, тёплым тестом и кофе.

— Можно, — ответила я мягко. — Но только если доешь.

Она довольно кивнула и снова занялась завтраком.

Я заставила себя не смотреть на