Вернуть свое - Мария Зайцева
Мои родные, только неделю назад уехавшие обратно к себе. Мама даже всплакнула и призналась, что и не ждала от меня внука. В другой ситуации я бы много чего подумала, а тут просто улыбнулась… И отпустила все. Мои родители такие, какие есть. Их не поменять.
Я благодарна им за все, что они сделали для меня, я понимаю, теперь понимаю, до какой степени им было нелегко…
И даже Симонов, мне кажется, ловит этот общий вайб, заражается им!
Нет, он все такой же ледяной и отстраненный, особенно при посторонних, но я вижу, как горят его глаза, когда он смотрит на меня. И на Андрюшу.
Мы живем в его доме, новом, совершенно новом!
Я тут ничего не делала, не занималась обстановкой, декором… Не до того мне было.
Но и без моего вмешательства тут хорошо.
Дом большой, светлый очень, словно пронизанный солнцем.
У нас с Андрюшей тут целое крыло.
Мы живем спокойно, никто нас не беспокоит…
И отец Андрюши тоже.
Он приходит, предварительно позвонив и спросив разрешения, аккуратно берет на руки сына, смотрит на него… И лицо у него в этот момент такое… такое…
Боже, раньше бы я отдала все на свете, чтоб увидеть это выражение на его лице!
Потому что только в такие минуты Симонов становится собой.
И в такие минуты от по-настоящему беззащитен. И я могла бы… Могла бы…
Но я не хочу.
Боюсь.
Разрушить то, что сейчас есть.
Меня преследуют фантомные боли нашей с Симоновым истории, острой и несчастливой.
И я, переполненная светом и радостью, не хочу впускать в себя то, что было раньше. А новое… Пока не вижу.
Иногда по ночам, когда Андрюша позволяет проспать несколько часов подряд, я вижу во сне его отца. Такого, каким он был в той палате, сразу после родов.
Бледный до серости, напряженный, с больным безумным взглядом.
Он смотрел на меня, и взгляд этот был куда красноречивей слов. Любых слов.
И в тот момент много хотела ему сказать. Так много!
Что я была не права во многом. Что мне надо было ему сказать, что надо было остановиться от своего вечного побега, понять, выслушать. Что я скучаю по нему. Что я до сих пор его…
— Я люблю тебя, — сказал он.
И все слова, которые крутились в моей голове, стали вдруг лишними. Ненужными.
Я не ответила ничего, ощущая, как наполняют меня эмоции. Их было так много, что я не выдержала, заплакала.
Отвернулась от него, зажмурившись…
И не сразу поняла, что он ушел…
А потом меня перевели в послеродовую, через пару часов принесли Андрюшу…
Я посмотрела в его красное сморщенное личико…
И жизнь полетела с бешеной скоростью!
И мир вокруг меня стал добрым.
Как-то сразу, без перехода!
Вот только что была серость, однообразие, а потом — раз! — и яркость! Тепло! Счастье!
И внутри меня, там, где пусто было, много-много лет пусто, тоже появился этот свет.
Именно он руководил всеми моими дальнейшими действиями.
Моим настроением.
Потому что я спокойно восприняла то, что Симонов устроил вокруг нас с Андрюшей. То, что он знает, что сын от него, я поняла сразу, еще в палате. И не стала заострять на этом факте внимание.
Как догадался, кто сказал и прочее… Боже, да разве это важно?
Нет, конечно.
Главное результат.
А результатом был наш переезд в этот дом, спокойное, аккуратное внимание Симонова. Тишина вокруг и свет внутри меня.
Это было важнее всего.
Поговорим мы потом.
Если будет, о чем.
К нам приходили Сандр и Сава со своими женщинами, привозили маленького Сашеньку, оставили нам маленького щенка, судя по всему, братишку того, которого до этого привезла Оля от своего дедушки.
Моя жизнь была полностью сосредоточена на Андрюше. И крутилась вокруг него: сон, поесть, помыться, погулять, поиграть, поесть, сон… И по новой.
Смешно, что я не уставала даже.
Наоборот, наслаждалась этим бесконечно счастливым днем сурка. Радовалась каждой секунде.
И только иногда, по ночам, просыпалась в холодном поту.
Мне снился тот подвал, из которого меня вынес на руках Симонов.
А еще снилась та сцена, на острове. И рука Симонова на талии чужой женщины.
Я обливалась холодным потом от мысли, что моего счастья могло бы и не быть! И щипала себя до синяков, боясь, что и то, что сейчас происходит — всего лишь сон. Неправда.
И я проснусь… И окажусь в прошлом.
Там, где нет Андрюши. А есть моя жизнь, устоявшаяся, спокойная, с редкими острыми вкраплениями встреч с Симоновым.
Я не хотела туда.
До слез, до ужаса не хотела!
Мой страх сидел во мне, и я никому не могла про него рассказать… Некому было.
Потому я просто жду, когда все прекратится.
По опыту я знаю, что это обязательно будет.
Все проходит. И это тоже.
Я сажусь на качели, удобней укладываю капризничающего Андрюшу, достаю грудь. Он тут же умолкает, вцепившись в меня маленькими пальчиками.
Смотрит при этом мне в глаза, неотрывно. И настолько у него взгляд сейчас отцовский, истинно симоновский, что слезы наворачиваются.
И я их не стираю, они текут по щекам, а я смотрю, смотрю, смотрю…
Внизу шевеление, это Волчок, угомонившись, поудобней устраивается у моих ног. Осеннее солнце еще очень теплое, но уже не жаркое.
Я смотрю на зелень, окружающую меня, на мягкий блеск реки. Она тут, неподалеку, и у дома есть своя пристань, куда можно подойти на катере или даже небольшой яхте.
Мой сын ест, смешно сопя. Я плачу.
Боже…
Наверно, я закрываю глаза, уплывая в легкую дремоту, потому что появление Симонова пропускаю.
Открываю глаза, когда Волчок начинает возиться у ног, приветствуя хозяина.
Симонов стоит рядом, опираясь о стойку качелей. Смотрит в лицо спящего сына.
Потом переводит взгляд на меня, и понимает, что я не сплю. Лицо чуть меняется, совсем неуловимо.
Симонов закрывается. Как всегда.
— Прости, —