Виновница судьбы - Анастасия Чехова
Она кивнула.
— Я просто не хочу, чтобы мне врали.
Я поцеловала её в макушку.
— Я постараюсь не врать тебе. Даже когда мне самой страшно.
После этих слов она, кажется, впервые за несколько дней по-настоящему выдохнула.
И только когда я уложила её спать и осталась одна в своей спальне, до меня дошло, насколько близко мы подошли к чему-то новому. Не только я — мы все. Я, Эмили, Александр... и даже Дэвид, как ни странно, своим отчаянным сопротивлением подталкивал меня окончательно выбирать, куда я иду дальше.
Я села на край кровати и взяла телефон.
Некоторое время просто смотрела на диалог с Алексом. Потом написала:
Я: «Сегодня дочь спросила, скажу ли я ей, если в моей жизни появится кто-то важный. Кажется, я впервые не испугалась этого вопроса.»
Ответ пришёл через минуту.
Алекс: «И что ты ответила?»
Я задумалась, вспоминая её лицо.
Я: «Что скажу. Когда пойму, что это действительно важно.»
Ответ задержался чуть дольше.
Алекс: «Тогда я, пожалуй, очень аккуратно порадуюсь тому, что ты вообще допускаешь эту мысль.»
Я провела ладонью по шее, чувствуя, как на губах появляется тёплая улыбка.
Я: «Допускаю.»
Алекс: «Это хороший вечерний подарок.»
Я легла на кровать, вытянулась поверх покрывала и закрыла глаза. Тело всё ещё помнило его руки, его голос, то, как рядом с ним мне было спокойно даже в моменты, когда внутри шумело.
Я: «А если честно, мне тебя сейчас немного не хватает.»
Сообщение ушло, и сердце сразу заколотилось быстрее.
Я прикусила губу. Слишком честно? Слишком рано? Слишком открыто?
Но откатываться уже не хотелось.
Ответ пришёл почти сразу.
Алекс: «Если честно — мне тебя тоже.
И это уже начинает становиться очень опасно приятно.»
Я засмеялась в подушку.
Я: «У нас вообще всё как-то подозрительно хорошо.»
Алекс: «Значит, будем учиться не портить это спешкой.»
Я перевернулась на бок, подложив ладонь под щёку.
Я: «Ты всё ещё слишком разумный.»
Алекс: «Нет. Просто я слишком хочу, чтобы это стало чем-то настоящим.»
И вот от этой фразы меня накрыло по-настоящему. Чем-то намного глубже.
Я долго смотрела в экран, чувствуя, как внутри собирается очень тихое, очень ясное чувство, которому пока рано было давать громкие названия. Но оно уже жило во мне.
Я: «Мне кажется, оно уже становится.»
Я отложила телефон и закрыла глаза.
И впервые за очень долгое время уснула не в ожидании, что счастье сейчас отнимут, а с чувством, что я имею право в него медленно входить.
Неделя после того разговора с Эмили и переписки с Алексом прошла быстрее, чем я ожидала. Последние дни июля будто решили не тянуться, а стекать один в другой — тёплые, наполненные делами, звонками, короткими встречами, вечерними поездками за дочерью, смехом на кухне и сообщениями, которые я теперь ждала не с тревогой, а с тихим предвкушением.
С Александром мы не виделись каждый день. И, наверное, именно это делало всё только глубже. Мы переписывались утром, иногда днём, чаще вечером — не потому, что надо было поддерживать связь, а потому что нам обоим хотелось впустить друг друга в обычную жизнь. Он мог написать мне что-то простое: что увидел на витрине книгу, которую я упоминала, или что пил кофе и почему-то вспомнил, как я морщусь от слишком горячего латте. Я могла отправить ему фотографию туманного утра над городом или пожаловаться на то, как Эмили снова пытается уговорить меня на собаку.
И в этой простоте было так много настоящего, что временами мне становилось почти страшно — не от него, а от того, как легко он начал занимать место в моих мыслях. Но это уже не было тем страхом, который парализует. Скорее осторожным трепетом перед чем-то ценным.
Дэвид вёл себя на удивление тихо. Слишком тихо. Мы переписывались только по Эмили, и я всё равно чувствовала: это затишье не про принятие, а про выжидание.
В конце недели Александр написал: «Я украду тебя завтра вечером. Если ты не против чего-то очень спокойного и только для нас».
Я прочитала это сообщение, сидя на полу в комнате Эмили и помогая ей разбирать коробку с новыми фломастерами.
— Мам, почему ты улыбаешься в телефон? — тут же спросила она, даже не поднимая головы.
— Потому что мне написали что-то приятное, — ответила я, стараясь не звучать слишком уж очевидно.
Она всё же посмотрела на меня. В её глазах было то самое лукавое любопытство, от которого мне порой становилось смешно и тревожно одновременно.
— Это секрет?
Я задержалась на секунду.
— Пока — немного да.
— Ладно, — протянула Эмили важно. — У взрослых тоже должны быть свои секреты. Но только не грустные.
Я улыбнулась ей уже по-настоящему.
— Не грустные, обещаю.
На следующий день я отвезла её к Стелле. Подруга встретила нас в дверях в домашнем платье и с уже заметно округлившимся животом, и мне вдруг так светло стало от этой картины — от её счастливых глаз, от того, как естественно она теперь держала ладонь на себе, как будто всё время здоровалась с будущим ребёнком.
— Всё, иди, красавица, — сказала она мне, едва я передала Эмили её рюкзачок. — И не вздумай сегодня думать о бывшем, работе и родительских чатах.
— А о чём мне думать? — приподняла я бровь.
— О мужчине, который, надеюсь, наконец-то займёт твои мысли чем-то приличным.
— Стелла!
— Что? Я беременна, мне можно быть прямолинейной.
Я только закатила глаза, но внутри от её слов мне стало мягко.
Дома у меня было чуть больше часа на сборы. Я долго не металась по квартире, как делала раньше перед важными встречами, не примеряла десять вариантов, не искала в отражении недостатки. Но в этот раз мне всё же хотелось выглядеть особенно. Не для того, чтобы поразить его — а потому что я сама ощущала этот вечер важным.
Я выбрала тонкое платье цвета платной розы. Оно мягко облегало грудь и талию, а ниже ложилось свободно, струясь по бёдрам и коленям. Ткань была лёгкой, шелковистой, и каждый раз, когда я проводила по ней ладонью, по коже проходила тихая дрожь. Волосы я оставила распущенными — выпрямила их, чтобы они гладко спадали по спине, а на губы нанесла только блеск. Никакой тяжёлой помады, никаких ярких акцентов. Мне хотелось быть не нарядной, а живой.
Когда я брызнула на запястья свои черешневые духи, воздух вокруг сразу стал чуть слаще, чуть глубже,