Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая
Вера вошла через черный ход, как делала это всегда, — не потому, что боялась кого-то встретить или отвечать на неудобные вопросы, просто привыкла, и привычка эта была единственным, что оставалось неизменным в её жизни последние два года. Её белый халат висел на своем месте, в шкафчике под номером семь, рядом стояла сменная обувь — старая, разношенная, но чистая, потому что она мыла её каждую неделю хлоркой, хотя другие медсестры давно перешли на одноразовые бахилы. Она переоделась, глядя в мутное зеркало, которое помнило сотни лиц, и увидела на своей шее следы — синяки от пальцев, фиолетовые, с желтоватой каймой по краям, и ссадину на ключице там, где Савва вцепился зубами в тот самый момент, когда её тело предало её окончательно и бесповоротно.
«Прикрой, — приказала она себе, но руки не поднялись поправить воротник. — Или не прикрывай. Кому какое дело до медсестры из хосписа?»
Баба Зина увидела. Конечно, увидела — её цыганские глаза, темные и острые, замечали то, что другие пропускали мимо, потому что привыкли не смотреть. Когда Вера вышла в коридор, старуха стояла у поста, перебирая ампулы с морфином и раскладывая их по ячейкам в алфавитном порядке, и даже не подняла головы. Сказала только тихо, будто не Вере, а себе:
— Чабрец заварила. Пей. Тебе сейчас горькое надо.
— Зинаида Степановна, я…
— Молчи, дочка. — Баба Зина подняла глаза, и Вера увидела в них то, что видела уже много раз — знание, которое не купишь ни за какие деньги, которое приходит только с годами, проведенными рядом с теми, кто стоит на пороге. — Я карты на тебя кинула ночью, когда ты не спала. Выпал Перевернутый Колесницей и Повешенный. Ты говоришь, он тебя сломал? А карты говорят — ты сама в петлю полезла.
Вера взяла кружку, которую старуха протянула ей дрожащими пальцами, и сделала глоток — чабрец обжег губы, те самые, треснутые, с запекшейся кровью там, где Савва вырвал кляп, и эта боль была почти приятной, потому что напоминала, что она ещё жива.
— Я не поле…
— Полезешь, — перебила Баба Зина, и её голос стал жестче, строже, как у матери, которая отчитывает непослушного ребенка. — И уже залезла, дочка. Но не бойся. У повешенного есть один секрет, который знают только те, кто висел. Он видит мир иначе — вверх ногами. Может, ты там, сверху, разглядишь то, чего мы, стоячие, не видим. А если нет — что ж, значит, не судьба.
Вера не ответила, потому что ответа не было — ни в голове, ни в сердце, которое вдруг забилось ровнее, спокойнее, будто эти странные слова про карты и повешенного имели какой-то смысл, недоступный её пониманию. Она пошла по палатам, как делала это сотни раз, и первый — бывший учитель физики, Николай Иванович, который лежал здесь уже три месяца и с каждым днем таял, как свеча. Сегодня он не узнал её, и это было не в первый раз, но каждый раз Вера чувствовала укол острой, ничем не притупляющейся боли — он смотрел в потолок, шептал формулы, которые никто уже не мог проверить, и его пальцы, тонкие, прозрачные, перебирали край простыни, будто считали невидимые бусы. Вера сменила капельницу, поправила подушку, погладила его по руке, и он замер на секунду, повернул голову, посмотрел на неё пустыми, ничего не выражающими глазами и сказал: «Спасибо, доченька», — и это было чудом, потому что вчера он не говорил совсем.
Второй палатой была женщина с раком груди, которую звали Света, и ей было всего сорок три, но выглядела она на все семьдесят, потому что химия сжигает не только опухоли, но и всё живое вокруг. Света плакала тихо, в подушку, чтобы не беспокоить соседку, и Вера, не говоря ни слова, села рядом, обняла её за плечи, прижала к себе и просто молчала, потому что иногда слова — это лишнее, иногда нужно только тепло чужого тела, чтобы напомнить: ты не одна. Света перестала плакать через несколько минут, а потом подняла голову, посмотрела на Веру покрасневшими глазами и сказала:
— Ты пахнешь мужчиной. Сильным. Опасным. Вера, ты в порядке?
— Всё хорошо, — соврала Вера, и ложь получилась такой же привычной, как запах чабреца. — Это новый одеколон.
Рабочий день тянулся как жвачка — вязко, медленно, с привкусом горечи во рту, которую не смывал даже чабрец. Вера делала уколы, меняла простыни, разговаривала с родственниками умирающих, и каждый раз, когда она смотрела в глаза людям, которые прощались с теми, кого любили, она думала о Косте, о Савве, о себе — о том, что все они, живые и мёртвые, стоят на одной тонкой линии, и никто не знает, когда и с какой стороны упадёт. Один раз она вышла покурить на крыльцо — хотя не курила никогда, потому что легкие были её рабочим инструментом, — но сегодня ей просто нужно было глотнуть воздуха без запаха смерти, без чабреца и яблок, просто холодного, сырого, пахнущего осенью и предстоящим дождём.
И тут же увидела чёрный внедорожник у забора, и сердце пропустило удар — не от страха, нет, от чего-то другого, от того самого, чему она не хотела давать имя.
Савва? Нет, не он. Глеб. Он вышел из машины, замялся на несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, которого вызвали к доске, а он не выучил урок, и потом всё-таки подошел.
— Вера, — сказал он негромко, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что их разговор кто-то подслушает. — Савва просил передать. Вот.
Он протянул пакет — тяжёлый, солидный, из плотной чёрной ткани, и внутри оказался ноутбук. Новенький, тонкий, такой, какие показывают в рекламе, где счастливые люди работают в кафе и улыбаются друг другу. И телефон — с защитой, как он сказал, и с толстым резиновым чехлом, который, наверное, не боится ни воды, ни ударов.
— Сказал, чтобы вы всегда были на связи, —