В темном уголке сердца - Лисина Кони

Через час у меня свидание с Мэдди, и я уже предупредил ее, что немного задержусь, потому что это не может ждать еще один день. Я хочу покончить с этим, с разговором, который должен был состояться много лет назад, и вернуться к своей девушке, чтобы провести с ней другой, куда более важный разговор, давно назревший.

Потому что то, что между нами сейчас, меня больше не устраивает.

Я хочу ее всю. Всегда — с этого момента и до последнего вдоха. И я не собираюсь рисковать тем, чтобы потерять ее еще до того, как смогу быть с ней по-настоящему.

Меня возвращает в настоящий момент то, как лицо брата превращается в ледяное, жестокое — то самое, которое я слишком хорошо знаю.

— Чем обязан удовольствию?

— Ты бы и сам знал, раз уже несколько месяцев добиваешься встречи со мной.

— А, да. Это.

Несмотря на годы разлуки, я знаю брата как свои пять пальцев. И потому понимаю — удар последует. Так или иначе.

Он не добивался встречи из доброты душевной и не ради извинений за все, что сделал со мной. Это не про него.

Мои подозрения подтверждаются, когда он лезет в карман пиджака и протягивает какое-то приглашение. Я понимаю, что это, еще до того, как он открывает рот, но он все равно произносит вслух:

— Мы с Александрой женимся этой весной, и я хотел сказать тебе об этом лично. Надеюсь, увидимся там.

Его слова укладываются у меня в голове, принимая форму, пока я не убеждаюсь, что понял каждый слог. Убедившись, что мозг не выдал что-то настолько жалкое, я жду, когда придет злость.

Я ожидаю злости, но не потому, что он женится на моей бывшей. Совсем нет — все чувства к ней испарились в ту секунду, когда я застал ее с ним в постели.

Я думал, злость придет из-за брата. Из-за человека, который должен был быть рядом со мной всю жизнь, который должен был стать мне лучшим другом, а вместо этого до сих пор пытается причинить мне боль.

Двенадцати лет открытой вражды ему оказалось мало — ему нужно больше.

И я жду — один удар сердца, второй, третий — когда нахлынет ярость. Желание сорваться, ударить его, врезать по лицу, что угодно.

Но единственное, что вызывает во мне его свадебное приглашение, — искренний смешок.

Я пропускаю момент, когда вся его осанка меняется, когда плечи напрягаются, а самодовольная улыбка исчезает с лица.

Я пропускаю, как он сжимает кулаки и как дергается мышца на щеке, потому что слишком занят тем, что смеюсь.

Над ним.

Над всем этим… чем бы оно ни было.

Цирком, если давать название.

— Ты какого хрена смеешься? — требует он, грудь ходит ходуном, будто он только что пробежал марафон.

Я качаю головой, все еще улыбаясь, и позволяю себе взглянуть на Эндрю, на старшего брата, по-новому.

И вот тогда я вижу все.

— Это жалко, мужик. — Я сам удивляюсь, что в голосе нет ни жара, ни злости, только это странное, почти приятное веселье. Я забираю приглашение из его руки, просматриваю его секунд пять, затем сминаю в кулаке и швыряю в ближайшую урну. — Вот. Там ему и место.

— Да что с тобой не так? — Он бросается вытаскивать бумажку, разглаживает ее пяткой ладони, пытаясь убрать заломы. Когда становится ясно, что ничего не выйдет, он поворачивается ко мне, и ярость в его глазах мне слишком знакома. — Пошел ты, Джеймс. Серьезно, пошел ты. Я пытался протянуть оливковую ветвь, но…

Моя легкая улыбка исчезает, но голос я не повышаю.

— Предельно ясно, что ты пытался сделать, и это приглашение не было оливковой ветвью. Это была неудачная попытка уколоть.

— Уколоть?

— Ты правда думал, что мне не насрать, если ты женишься на ней, Эндрю? Или если ты вообще женишься?

Горло неожиданно сжимается, и я чертовски ненавижу себя за это.

Я никогда не представлял, что скажу брату все это. А потом вспоминаю, как Мэдди справилась с возвращением отца спустя семнадцать лет. Какой она была смелой. Какой сильной.

И только благодаря ее силе я говорю:

— Ты для меня никто, Эндрю. И она тоже. Ты больше не мой брат — не после всего, что ты сделал.

— Я все еще твой брат, — раздраженно бросает он, делая шаг ближе. — Я вообще не понимаю, в чем твоя проблема. Я всего лишь приглашаю тебя на свадьбу и имею приличие сделать это лично.

Он что, под чем-то? Другого объяснения у меня нет.

— Приличие? — слово кислит во рту. — Если бы в тебе осталась хоть капля приличия, ты бы извинился за то, каким дерьмовым братом был всю свою чертову жизнь. Но для этого нужно признать, что ты сделал что-то не так, а я не жду от тебя такой зрелости в тридцать три года.

Он отпускает смятое приглашение, роняя его между нами, и подается ко мне, практически упираясь лицом. Его дыхание бьет мне в губы, когда он говорит:

— Мне не за что извиняться, — цедит он. — Тебя всегда волновал только футбол, к черту все остальное. Ты вечно стремился быть лучшим — в классе, в команде, в чертовой семье. И что с того, что я занялся твоей маленькой подружкой, пока ты рыдал из-за проваленной карьеры, которая все равно была бы отстойной? Уж у нее-то точно нет претензий.

— То, что я потерпел неудачу, не делает тебя победителем, — мой голос звучит ровно и отчетливо. — На самом деле ты один из самых жалких неудачников, которых я знаю.

Есть одна вещь в Эндрю, которая не изменилась с детства — помимо его мелочности. Его взрывной характер.

У меня до сих пор есть шрам на левой голени с тех времен, когда мне было четыре, а ему шесть, и он решил, что будет смешно посмотреть, что случится, если столкнуть меня с лестницы, потому что папа сказал, что сегодня я выбираю, что смотреть по телевизору.

Это был не первый раз, когда он толкал меня, бил, кусал или лупил кулаками. И, разумеется, не последний. И ладно, может, пару драк я начал сам, но я точно не искал их.

Зато я всегда их заканчивал.

Я всегда выпускал злость на поле, да и то ее во мне было немного. Но даже если бы было больше, бить брата сейчас, когда мы оба взрослые мужчины, — не вариант. Мы больше не пара незрелых