В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Воспоминания вновь пробуждают волну паники и отчаяния, накрывшую меня тогда. Я пытаюсь обуздать ее, пытаюсь проглотить, но как бы ни старался, голос все равно ломается, начиная звучать скрипуче, как гравий.

— Я слез с карусели, но нигде не мог их найти. Просидел на скамейке, где они стояли, до самого закрытия. И только когда подошел охранник и спросил, где родители, я понял — в этот раз все по-другому. Я продиктовал номера, но, разумеется, их телефоны были выключены.

Айви поворачивается; в глазах блестят слезы, когда она тянется дрожащей рукой к моей щеке. Впервые в жизни я не нахожу в себе сил посмотреть ей в глаза.

— Как оказалось, столкнулись два поезда. Сотни погибших, десяткам требовались экстренные операции. В ту ночь они спасли немало жизней, — отстраненно произношу я, в точности повторяя слова, которые они выдали, когда наконец соизволили появиться. — Охранник вызвал полицию, потому что было уже поздно. Я просидел в участке двенадцать часов, и все это время копы бросали на меня полные жалости взгляды.

— И что, не связались со службой опеки? — спрашивает Айви, едва сдерживая гнев.

— Связались.

Голос звучит холодно и совершенно бесцветно, ничуть не отражая ту бурю, что бушует внутри. Меня затянуло в водоворот, и, как бы я ни барахтался, вырваться из течения просто невозможно.

— И они ничего не предприняли? — ошеломленно уточняет она.

— Ни-че-го. Родители заявили, будто няня меня бросила, и смерили таким взглядом, что стало ясно: я должен подыграть. Никогда этого не забуду. Ни капли раскаяния на лицах — лишь беспокойство о собственной шкуре и о том, как бы чего не вышло с драгоценной репутацией.

Айви медленно поднимается. К моему потрясению, она перекидывает ногу через мои бедра и усаживается сверху, обхватывая лицо ладонями. Заставляет запрокинуть голову и заглянуть ей в глаза.

— То, что они натворили, — чудовищно. Они не заслуживали такого сына, как ты, да и вовсе не стоило заводить детей. Но это — исключительно их вина, Маттео. Дело никогда не было в тебе.

Эти слова бьют наотмашь, как физический удар.

В глазах начинает щипать, горло саднит от тщетных попыток подавить эмоции, но Айви продолжает неотрывно смотреть на меня, ожидая, а прикосновения настолько нежны, что сдерживаться больше нет сил.

Я хмурюсь, а голос звучит хрипло от обнажившейся уязвимости — такой, какую еще никому не показывал.

— Знаешь, каково это, когда ты не нужен собственным родителям? Насколько одиноко? Как больно? Я из кожи вон лез, Айви. Даже как-то заикнулся, что хочу стать врачом, а отец лишь поднял на смех. Они ненавидели меня. Само мое существование было им поперек горла. Понимаешь, что это сделало?

Слезы катятся по щекам, но Айви стирает их большими пальцами.

— Всю жизнь я чувствовал себя нежеланным, нелюбимым, всегда недостаточно хорошим. Даже сейчас, когда добился успеха, им глубоко плевать. Даже не поняли, что я перестал с ними общаться. Потребовались месяцы, чтобы это заметить. Месяцы, Айви.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, ошеломляя меня самого.

— Они никогда не любили меня, — надломленно признаюсь я.

Айви прижимает меня к себе, обхватывает руками и начинает успокаивать нежными прикосновениями, нашептывая ласковые слова.

Ни с кем прежде я не терял контроль, никогда не рыдал взахлеб. Никогда не чувствовал себя настолько защищенным, даже рядом с Калебом, но в объятиях Айви позволяю выплеснуться тоске, в которой так долго тонул.

Откашливаю ее, словно воду из легких, пока Айви возвращает меня к жизни.

— Ты всегда был мне нужен, Маттео, — шепчет она прямо на ухо. — Всегда дорожила тобой, всегда берегла. И в моих глазах тебя всегда было достаточно.

Ее слова, миллиметр за миллиметром, стягивают края раны. Не до конца: она все еще кровоточит, но теперь хотя бы не дает рассыпаться на части. Думаю, так будет всегда, ведь самое невыносимое одиночество в мире — осознавать, что подарившие тебе жизнь люди считают не даром, а досадной помехой.

Одни молятся о детях, вымаливают ребенка у всех мыслимых богов. А мои родители получили его без малейших усилий — и ненавидели каждую секунду родительства.

Ввек не пойму, почему мать не сделала аборт: зачем обрекать невинное дитя на мучительное осознание собственной ненужности и нелюбви. Если бы не семья Эллингтонов, искренне не знаю, пережил бы я родительскую жестокость.

Молчание бывает столь же безжалостным, как и слова.

Порой я мечтал, чтобы они на меня накричали: так хотя бы признали факт моего существования. Хотя бы потратили крупицу энергии на разговор.

Я бродил по дому словно призрак: меня не замечали, не заговаривали. Обращали внимание лишь тогда, когда им было выгодно, а случалось подобное крайне редко. Пропадая в операционных, они без устали спасали чужие жизни, попутно губя мою.

Встреча с Калебом в школе стала спасением, и происходящее выжигает изнутри. То, что он до сих пор со мной не разговаривает; что даже не смотрит в мою сторону. Пусть заветное желание исполнилось и мы с Айви теперь вместе, взамен, кажется, я лишился частички души.

Пожалуй, только эту тему я не решаюсь обсуждать с Айви. Не хочу, чтобы она считала себя обязанной рассказать все Калебу, но именно поэтому он и держится отстраненно. Прекрасно чувствует ее недомолвки — и платит той же монетой.

Глупо и по-детски. Знай он, что именно она скрывает, возненавидел бы себя за подобное поведение. Но в том-то и загвоздка: Калеб даже не представляет, насколько серьезна тайна.

Сделав судорожный вдох, я смотрю в глаза девушке, которая всегда была рядом. Которая раз за разом пытается собрать меня по кусочкам. Помогает обрести целостность без участия родителей и старается заполнить зияющую пустоту тем светом любви, что горит между нами. Ведь именно ею — любовью — это всегда и было.

Любовь.

— Спасибо, что выслушала, — произношу я, едва справившись со шквалом нахлынувших эмоций.

— Спасибо, что доверился, — Айви ласково улыбается, склоняясь для легкого поцелуя. — И мне очень жаль, Маттео. Безумно жаль.

— Мне тоже жаль, Птичка, — тихо отзываюсь я. И причин тому великое множество.

Жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить ее в детстве.

Что прячу боль оттого, что Калеб не знает правды.

Что сердце разрывается при мысли о нашем украденном, искалеченном прошлом.

Мы прижимаемся лбами друг к другу и замираем. Сейчас установилась такая тесная связь, какой не было еще никогда.

До