Лжец. Нас больше нет! - Стелла Юсупова

Я смотрел на эту непородистую, примитивную, мелкую по духу женщину- и просто не понимал, как я вообще мог на это клюнуть… Даже на раз. Даже по приколу и или по пьяни… Ее недостатки, которые раньше казались пикантными, превратились в пытку. Ее глупость, которая раньше казалась забавной, теперь била по мозгам, как тупой молот. Ее речь, состоящая из мата и слов-паразитов, ее представление о мире как о большой деревне, где все «кумовья» и «барыги» — это было пыткой для человека, привыкшего к интеллектуальным беседам с Аней, статусными друзьями и партнерами. Бытовой ад, который я раньше воспринимал как простоту, добивал и вводил в отчаяние — пережаренная картошка, сигаретный пепел в моей тарелке, немытые носки, которые она вечно разбрасывала по неубранной квартире. Ее тело, которое я когда-то жаждал, теперь казалось рыхлым, неопрятным, пахнущим потом и дешевой химией.

Она перестала быть моим освобождением. Она стала тюремной баландой. И я начал ее ненавидеть. Ненавидеть за каждый ее вздох, за отталкивающие меня привычки — хлюпающий нос, тупое хихиканье над глупыми сериалами и телешоу. Ненавидеть за то, что она — живое напоминание о моей чудовищной, идиотской ошибке.

Полгода жизни в изоляции, неопределенности, на чужбине в ее обществе — и меня уже воротило от нее. От ее прикосновений, от ее голоса, от ее запаха. Я спал на диване, не шел в спальню, как Гена букин из знаменитого сериала, придумывая отговорки. Она плакала, устраивала истерики: «Ты меня разлюбил! Я тебе не нужна!» И однажды, в такой ссоре, она выдала:

— А ну-ка не забывай, почему мы здесь! Я тебя сдам! Скажу всем, что ты живой и как ты меня обманул! Тебе тюрьма светит!

Лед пробежал по спине. Это был уже не испуганный, послушный, прирученный мною зверек. Это была крыса, загнанная в угол и оскалившая зубы. Мы были повязаны страшной тайной. Она из жертвы превратилась в соучастницу, а теперь стала и тюремщиком. Я понял, что запер себя в клетке с этим существом по собственному, дурацкому желанию. И что теперь делать? Как выгребать? И почему со стороны, наездами на две недели один-два раза в год Тай казался мне тихим раем, а теперь здесь было так нестерпимо душно, плохо, муторно… Почему так отчаянно хотелось ворваться в ту свою, настоящую жизнь?! На свой диван, на свою кухню, в свою спальню, где Аня…

Единственным спасением стал телефон. Старый, выкупленный на рынке в одном из ларьков связи, наверное, даже спертый у какого-то туриста. Я завел фейковую страницу и стал искать следы Ани в интернете. Она не вела соцсетей. Но вел сынок, Даня. Там кроме детского дурачества были редкие фото: он на соревнованиях по плаванию… Я же обещал его научить, а он уже умеет… Сестренка… Моя доченька Лика на утреннике в костюме пчелки... Как выросла, смотри… И иногда, очень редко, в кадр попадала Она...

Аня изменилась. Похудела, выглядела уставшей, но в ее глазах, таких огромных на ее теперь еще более утонченном лице, появилась какая-то новая глубина. Глубина пережитого горя. Она была так красива в этом своем страдании, так недостижима и чиста, что у меня перехватывало дыхание. Она страдала по мне… От этого сердце колотилось с такой силой… Ведь она любит меня, любит… Настоящая, достойная жена, ценность которой я сам так чудовищно девальвировал…

Я лихорадочно скроллил, выискивая новые крохи информации. Ее рука на плече Дани, ее тень на фото, ее голос в коротком видео, где Лика рассказывает стишок. Это было лучшее, что я мог чувствовать в своей эмоциональной яме. И в то же время, самое болезненное.

Я снова влюбился в нее. Безумно, отчаянно, как в двадцать лет. Но теперь между нами лежала не только моя ложь, но и ее вера в мою смерть, ее горе… В ее улыбке, обращенной к детям, была печаль, которая делала ее в тысячу раз красивее, чем любая бездумная радость. Я сходил с ума. Я хотел ее. Не как раньше — как статусную вещь. А с отчаянием утопающего. Я жаждал ее чистоты, ее тишины, ее ума, даже ее нынешней скорби, которая была честнее всей моей грязной, двойной жизни.

Ночью, пока Светка храпела, я уходил в ванную, открывал украденное, старое фото Ани с нашего отдыха. Она смеется, зажмурившись от солнца. Это была моя Аня. Моя жена. Моя жизнь. И я, сидя на ободке грязной ванны в квартире, пахнущей плесенью и тлением, делал то, чего не делал даже в подростковом возрасте — дрочил на фото своей жены. Слезы злобы и бессилия текли по лицу, смешиваясь с потом и вездесущей тропической влажностью этих чужих моему телу и душе мест, от которой не было спасения нигде. Это был самый низкий, самый позорный пункт в моей жизни изобилия. Я рычал в сжатый кулак, ненавидя себя до физической тошноты, до дрожи в коленях. Я был призраком, подглядывающим в замочную скважину собственного рая.

А что, если… Если я воскресну? Если снова объявлюсь? Если выверну так, что потерял память, украли пираты Черного моря, мать его, инопланетяне… Да что угодно навру… Только чтобы эти глаза снова посмотрели на меня с любовью… Это ведь так просто! Что держит- то?! И Светкины угрозы курам на смех… Пусть катится в свои деревенские е… ня. А я вернусь к горячо любящей жене и детям! И они будут дико счастливы, что папа воскрес! Представляю, как Аня обрадуется!!! Обрадуется же?!

Моя эйфория длилась ровно до тех пор, пока все так же, через обрывочные фото на экране, я не увидел еще одной правды, которая ударила прямо по паху с ноги… Что?! Серьезно?!

Марк…