Тарский горячий твой - Хельга Дюран

— Приятного аппетита, — сказала я слишком бодро вслед Ивану.

Пономарёва, ты только не влюбись. У тебя и так проблем хватает.

Макароны оказались вкусными, и это выбесило меня больше всего.

Я честно ожидал провала. Переварено, пересолено, какая-нибудь московская хрень с претензией на «авторство», от которой потом вежливо отодвигают тарелку и говорят: интересно. Я уже был готов к этому морально.

Но они были нормальные. Даже больше — превосходными.

Я ел с аппетитом, не торопясь, и ловил себя на том, что вилка сама тянется за очередной порцией. Соус был правильный, паста не разлезлась, вкус замечательным.

Я бы, конечно, предпочёл макароны по-флотски. С фаршем и поджаркой, чтоб просто и без выкрутасов.

Но я не стал умничать. Потому что умничать — это выдать в себе колхозника.

Когда я принёс пустую тарелку на кухню, Юля с усердием драила её, врубив на своём телефоне какую-то попсу. Я в принципе не против музыки, но девушка слушала что-то такое, отчего мне зубы свело.

Модное, наверное? Только я вот был совсем не модным.

— Я сейчас закончу с уборкой и поеду, — сказала она, не оборачиваясь, прежде чем я начал нудить по поводу "потише".

Ладно, потерплю. Это же ненадолго?

Я положил грязную посуду в раковину и завис.

Потому что Юля стояла, наклонившись вперёд, опираясь руками о столешницу. Простая поза. Рабочая. Ничего такого.

Но у меня в голове Юля делала совсем другое. Точнее, она ничего не делала. Это я делал, пристроившись сзади. Я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Слишком пристально. И думаю совсем не о чистоте кухни.

Стоп.

Я резко отвёл взгляд, будто обжёгся и ушёл в кабинет. Дел было по горло: бумаги, графики, расчёты. Год закрывался, завод жил своей жизнью, и мне нужно было держать всё под контролем. Я нырнул в работу так глубоко, что уже не слышал бесячей музыки, да и вообще забыл про Юлю.

Почти.

Когда через пару часов я вышел из кабинета, в доме было тихо. Слишком тихо.

Наверное, Юля ушла домой? Вот и прекрасно. Можно расслабиться без посторонних в доме.

Я прошёл в гостиную, чтобы выключить свет, и застыл на пороге.

Девчонка спала. На моём широком кожаном диване свернулась калачиком, подложив согнутую руку под щёку. Вторая рука бессильно свисала с края, пальцы почти касались пола. Волосы рассыпались тёмным водопадом по подушке, несколько прядей прилипли ко лбу и к уголку чуть приоткрытого рта. Она дышала глубоко, ровно, с едва слышным прерывистым всхлипом на вдохе — как очень уставшие дети.

Умаялась, бедняжка?

Вся её дневная наглая энергия, этот бронебойный взгляд и острый язык испарились. Осталась только уязвимость. Хрупкость изгиба шеи, синева прожилок на тонких запястьях, тень от длинных ресниц на щеке.

Я подошёл ближе, встал над ней. Раздражение, которое клокотало во мне всё это время, вдруг сникло, сменившись чем-то щемящим и неловким. Я смотрел на её губы — мягкие, слегка приоткрытые во сне, и представил, каково это — прижать к ним свои?

Нежно, чтобы не разбудить? Или резко, грубо, чтобы она проснулась от этого и увидела меня над собой? Чтобы в её зелёных глазах мелькнул сначала испуг, а потом вызов? Подчинение?

Я протянул руку, чтобы толкнуть её за плечо. Мои пальцы почти коснулись обнажённой кожи, но я остановился. Вместо этого я провёл пальцами по её щеке, убирая с неё прядки волос. Кожа оказалась невероятно мягкой, как лепесток. Внутри всё перевернулось.

— Юля! — громко прошептал я.

Она не проснулась. Только пошевелилась, устраиваясь удобнее, и мне показалось, что её грудь вот-вот вывалится из выреза тонкой майки.

Блять! Блять! Блять!

Я отшатнулся, будто от огня. Мне нужно было уйти. Сейчас. Но ноги не слушались. Я стоял, пьяный от этого зрелища, от её беззащитности, от той власти, которую она мне сейчас, сама того не зная, отдала. Было бы так просто наклониться, прижать её к дивану своим весом, завладеть её ртом.

Господи, боже! Я веду себя как маньяк.

Сдавленно выругавшись, я повернулся и почти побежал в спальню, схватил первый попавшийся плед. Вернулся в гостиную, стараясь не думать ни о чём. Наклонился над Юлей, стараясь дышать ровно. Аккуратно, с почти болезненной нежностью, укрыл её с ног до головы.

Я выпрямился. Постоял, глядя, как под пледом ритмично поднимается и опускается её грудь. В голове пронеслись обрывки мыслей, все о ней. Как она улыбалась днём. Как её глаза блестели, когда она спорила. Как будет выглядеть завтра утром, сонная и растрёпанная, на моей кухне.

Эта ведьма мне что-то в макароны подсыпала, иначе с чего я так на неё запал?

И с чего это в животе поднимается буря?

— Ур-р-р... — заурчало так громко, что я побоялся разбудить свою гостью.

Погасив свет, я ломанулся в туалет. И просидел там до полуночи как проклятый. Дристал так, что хоть замок на жопу вешай.

Я сидел на белом троне и мечтал уже не о том, как я трахаю Юлю, а как её душу. В голове крутились злые мысли, живот крутило, настроение было паршивое.

Авторская кухня, ёб твою мать!

Юля спала, и даже не подозревала, что я делаю с ней в своих фантазиях: душу и трахаю, трахаю и душу...

Спать я лёг поздно и абсолютно уверенный в одном: девчонку надо увольнять. Не буду ждать, пока она меня соблазнит или отравит.

Уволить московскую диверсантку Юлю — это первое, о чём я подумал, открыв глаза.

Утро я встретил злым, как человек, который половину ночи провёл на унитазе и теперь считает, что весь мир должен извиниться перед ним за своё существование. Голова тяжёлая, тело ватное, настроение — полное говно.

Я встал, умылся ледяной водой, посмотрел на своё отражение. Я взрослый мужик, директор завода, а не мальчик для экспериментов. Сейчас пойду и выставлю её вон.

План был простой как три копейки.

Найти Юлю, разбудить, если ещё дрыхнет. Сказать коротко: «Спасибо. Вы мне не подошли». Рассчитать её за вчерашний день. Попросить Татьяну Сергеевну найти кого-то другого. Желательно предпенсионного возраста и без гастрономических экспериментов.

Я спустился на первый этаж и замер. Потому что охеренно пахло блинами.

Не просто едой. Не просто «кто-то что-то жарит». Нет. Это был запах, который выстреливает в тебя, как воспоминание. Тёплый, густой, сливочный, такой, от которого мгновенно хочется жить и быть хорошим человеком.

Запах детства, уюта, когда