Виновница судьбы - Анастасия Чехова

Через минуту я всё же поднялась, набросила халат и вышла в гостиную.

Александр стоял у окна с кружкой кофе. Он обернулся на звук моих шагов, и на его лице не было удивления — только лёгкая улыбка, которая появлялась каждый раз, когда я входила в комнату.

— Разбудил? — спросил он тихо.

— Нет. Просто почувствовала, что ты уже не спишь.

Я подошла к нему, забрала кружку из его рук, сделала глоток. Кофе был горячим, чуть горьковатым, без сахара — именно так, как он пил сам. Я вернула кружку, и он допил остаток, не отводя от меня взгляда.

— Как думаешь, она уже проснулась? — кивнул он в сторону спальни.

— Она бы уже выбежала, если бы проснулась, — усмехнулась я. — Значит, спит.

Мы постояли так ещё минуту. За окном набухало утро, и город, ещё влажный после ночи, начинал наполняться звуками.

Потом из спальни донеслось сонное — Ма-ам… а завтрак будет?

Я рассмеялась, и день начался.

Мы вышли из отеля, когда солнце уже поднялось, но ещё не начало жечь — воздух был плотным, но терпимым, с лёгкой влажностью, которая оседала на коже тонкой плёнкой. Эмили шла между нами, в руках у неё был стакан с апельсиновым соком, она то и дело отпивала из трубочки и крутила головой по сторонам, будто пыталась запомнить каждую мелочь.

Мы сели на паром до Статуи Свободы. Ветер на палубе был сильным, солёным, он трепал волосы и заставлял щуриться. Эмили вцепилась в поручень и смотрела, как приближается остров.

— Мам, она правда такая большая?

— Правда, — ответила я. — Но отсюда кажется меньше.

— А откуда она кажется самой большой? — спросила она, не оборачиваясь.

— С близкого расстояния, — ответил Александр, подходя к ней. — Как и всё важное.

Эмили посмотрела на него, чуть прищурившись от солнца, и ничего не сказала. Но она не отвернулась — и это уже было больше, чем просто «нормально».

После парома мы долго бродили по Бэттери-парк. Листья на деревьях были ещё зелёными, влажными после утреннего полива, воздух пах нагретой травой и речной водой. Эмили нашла камень с плоским верхом и, пока мы сидели на скамейке, устроила целую операцию по спасению муравья, который, по её мнению, тонул в луже. Александр сидел рядом, делал вид, что читает новости в телефоне, но я видела, как он краем глаза следит за ней.

— Ты ей нравишься, — сказала я тихо.

Он поднял голову.

— Я пока не уверен, что это надолго. Но пока — да.

— Большего и не нужно, — ответила я.

Он чуть улыбнулся моей фразе, и мы замолчали. Между нами не было неловкости — только присутствие друг друга.

Мы заблудились на обратном пути. Метро в Нью-Йорке оказалось не таким интуитивным, как мы надеялись, и вместо нужной линии мы уехали на три станции дальше.

Эмили первой заметила, что мы проехали остановку.

— Я же говорила, надо было выходить раньше, — назидательно сказала она, уперев руки в бока.

Александр с самым серьёзным лицом посмотрел на карту, потом на неё.

— Ты права. Признаю свою ошибку.

Эмили опешила на секунду — видимо, привыкла, что взрослые редко признают неправоту. Потом важно кивнула.

— Ладно. В этот раз я тебя прощаю.

Мы вышли на станции, где не планировали быть, и в итоге нашли старую закусочную с прилавком, заваленным пончиками. Сидели на высоких табуретах, ели пышные, липкие от глазури кольца, запивая их слишком сладким кофе и шоколадным молоком для Эмили. Она испачкала нос в сахарной пудре, и я вытерла её салфеткой, а она терпеливо ждала, пока я закончу, и сразу отвернулась к витрине.

— Как думаете, сколько здесь калорий? — спросил Александр, глядя на свой пончик.

— Ты правда хочешь это знать? — усмехнулась я.

— Нет. Я просто хотел, чтобы ты сказала, что не хочешь это знать. Чтобы я мог съесть второй.

Я засмеялась, и он действительно взял второй.

Магазин игрушек мы нашли случайно. Не тот огромный, сверкающий, с толпами туристов, а небольшой, тесный, с деревянными стеллажами и запахом старого дерева и картона. Внутри было тихо, только радио играло что-то джазовое, и продавец — пожилой мужчина в очках — читал газету за прилавком.

Эмили сразу нырнула вглубь, исчезла между полками. Я хотела пойти за ней, но Александр мягко остановил меня за локоть.

— Пусть сама.

— Я просто…

— Знаю. Но она справится.

Я задержала дыхание и осталась. Стояла у входа, прислушиваясь к её шагам, к тому, как она перебирает игрушки, иногда что-то бормочет себе под нос.

Потом она затихла.

Я сделала шаг вперёд и заглянула между стеллажами. Она стояла перед полкой с мягкими игрушками. Не перед теми, что занимали центральное место — с яркими бантами и фирменными бирками. А перед нижней полкой, где сидел обычный заяц. Серый, с длинными ушами, которые чуть свисали по бокам. Смешной. Несуразный. С выбившейся ниткой на левом ухе.

Эмили взяла его в руки, повертела и посмотрела на меня.

— Этот, — сказала она.

Я подошла ближе.

— Почему именно он?

Она пожала плечами, но это был не жест безразличия — скорее, попытка подобрать слова.

— Он не похож на моего, — сказала она наконец. — Значит, ему не придётся быть вместо него.

Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди становится тесно. От этой простой, совершенно детской формулировки. От того, как она держала эту игрушку — не цепляясь, а знакомясь.

— Тогда это твой новый друг, — сказала я.

Она кивнула и прижала зайца к себе.

Александр расплатился, пока мы стояли у выхода. Я видела, как он протянул купюру продавцу, и продавец — пожилой мужчина — посмотрел на Эмили, на зайца в её руках, и улыбнулся так, будто видел эту сцену тысячу раз и каждый раз она всё ещё трогала его.

Мы вышли на улицу, и Нью-Йорк снова накрыл нас светом и шумом. Солнце стояло высоко и уже не щадило — асфальт плавился, воздух дрожал от жары. Эмили несла зайца в руках, не убирая в пакет. Иногда она гладила его по уху и что-то шептала.

Мы зашли в кафе с кондиционером, сели за столик у окна. Я заказала лимонад, он — эспрессо, Эмили — молочный коктейль, который принесли с трубочкой и зонтиком.

— Как ты его назовёшь? — спросил Александр.

Эмили задумалась, покрутила трубочку в стакане.

— Пока не знаю. Он сам скажет.

— А как он может сказать, если он игрушечный? — удивилась я.

Она посмотрела на