Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская
Вместе с тем чувственной сфере (не говоря уж о внебрачной жизни), казалось бы, не находится места в христианском браке. Так, уже «отроков» — читателей букваря (!) Феофан Прокопович предостерегает от «плотской сласти» даже между супругами: «никакой не творили бы плотской сласти, кроме законного своего соития, ибо всякая плотская сласть, кроме единаго сего законнаго соития, есть грех заповеди сей противный (имеется в виду заповедь «не прелюбодействуй». — Е. С.)»{489}.
Все это предопределило отвержение эротического начала как греховного, как «страсти губительной»{490} и «подчинение» его силам ада.
В магическом любовном привороте обращение к нечистой силе и богоотступничество осознавались нередко как необходимая плата за испрашиваемые любовные утехи. Магическое письмо устрашало, и недаром, например, по показанию Ивана Сидорова, брошенное в огонь, такое письмо «лопнуло, как из пушки», а его переписчика мучили демонические видения{491}. Однако вера в успех «действия на женский пол» через «призывание дьявола», очевидно, была неистребима.
Так, в 1763 г. воронежский однодворец Илларион Черкешенников наговорил «с шопотом наговор» и поднес женке Пелагее, «чтобы она, Пелагея, полюбила его». «После того только что дошел он домой, Пелагея при свекре своем Иване Коробове стала необычайно тосковать и не переставала твердить об Илларионе, из чего свекор Коробов заключил, что в ней произошла порча и что испортил ее Илларион»{492}.
В 1781 г. воронежский однодворец Ефрем Кошолкин признавался, что, дабы привлечь любовь, «портил» девок «с отрицанием себя от Бога, от отца-матери и прочих родственников, ото всего народа и от земли с приговором волшебных слов...». «Порча» заключалась в том, что он «целовал с языком» или, обтерев о себя, давал женщине наговорный пряник. Колдовство вскрылось тогда, когда несколько женщин села Красный Лог стали «кликать». От самосуда Ефрема Кошолкина спасло только вмешательство губернских властей{493}.
Магию и любовную страсть связывало и то, что, становясь для православного христианина антиподом христианской любви{494}, любовная страсть оказывалась всегда в сфере отреченной{495}, демонической{496}. В эту же запретную сферу уже в первые века христианства отцы церкви занесли и все виды ворожбы.
Между тем культурный «переворот», обмирщение и рационализация сознания в XVIII в. принесли изменения в сферу чувствований. Открытость в изображении любовных переживаний становится существенной чертой русской литературы XVIII в. В этом столетии нелегко отыскать отечественную или переводную повесть, в которой бы отсутствовала тема страстной любви, и важной новацией уже «петровской поры» становится изображение любовного чувства без осуждения «греха»; любовь отныне мыслится «наградой, которую может получить самый достойный»{497}. Герои русских повестей первой половины XVIII в. «трепещут любовию» («Повесть о шляхетском сыне»), испытывают «страстное обожание», раздирая в ревности одежды и власы, исторгая потоки слез, пребывают в «великом дисперате», горячке или «жару» («История Александра и Еле-оноры»), «залившись слезами», не могут «от горячей любви слово промолвить» («О российском купце Иоанне»){498}. Как замечает В. Μ. Живов, с 1730-х гг., когда «любовный роман делается учебником жизни — как в плане поведения, так и в плане языка», изменяются коннотации многих слов, в том числе слов любовного лексикона. «Восторг, вызываемый женской красотой, имел, конечно, свое наименование и в «церковном» языке, но там он назывался похотью и любострастием; привычные контексты употребления этих слов ясно указывали, что речь идет о чувстве порочном и предосудительном... «Гражданский» язык явно нуждался в решительном обновлении и обогащении терминологии «сладкия любви»{499}.
Любовная страсть и христианская вера мыслятся уже не столько в религиозных антитезах, они постепенно разводятся по полюсам «светское — духовное», и сфера чувственных страстей, казалось бы, утрачивает свою тесную связь с греховным адским началом. Однако так ли широко и скоро происходили эти изменения?
Благодаря многообразию литературного материала мифология любовной страсти в России XVIII в. легче поддается анализу, нежели ее выражение в повседневности, у людей, воспитанных в рамках традиционных древнерусских этических норм{500}и переживших культурный перелом рубежа XVII–XVIII вв. Однако реальная жизнь могла не только воспроизводить весь спектр любовного чувства, включенного в магическую формулу или литературное повествование (влияние литературных и фольклорных образов на формирование поведенческих стереотипов отнюдь не исключается, что, впрочем, является предметом самостоятельных исследований{501}), но и предлагать образцы, нередко столь же яркие по выражению страстей и переживаний.
В 1734 г. нижегородская крестьянка Авдотья Борисова рассказывала на допросе в Московской Синодальной конторе о своей любви к сыну сельского писаря Степану Борисову: «Тому года с три незнамо с чего стало ей очень жаль тоя деревни крестьянина <...> Степана Борисова, и всегда б на него, Степана, она смотрела, а когда ево не видит, то бывала ей великая по нем тоска. И видя, она, Авдотья, что ей бывает по том Степане тоска, когда случалося видать того Степана наедине, говаривала она, Авдотья, ему, Степану, что ей бывает по нем великая тоска, а от чего не знает. И он-де, Степан, говорил, чтоб она, Авдотья, жила с ним блудно, mo-де такой тоски уже не будет. А она, Авдотья, ему говорила, что того делать она боитца, чтоб не очреватить, понеже она до него, Степана, ни с кем блуда не чинивала. И он-де прельщал такими словами, что боятца-де нечево, робят не будет. И па тем ево словам к блуду она склонилась, только времяни такова, чтоб то учинить, не получили. И тому года с полтретья (два с половиной года. — Е. С.) ходила она, Авдотья, с протчими ея сестрами девками за ягодами в лес, в том числе и оной Степан ходил с ними; и будучи в лесу, сошлись оне, Авдотья с ним, Степаном, наодине, и она, Авдотья, паки ему, Степану, что ей по нем тошно, говорила, и он, Степан, говорил тож, что и прежде, дабы