Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

многое рассказать и о религии, и о законах, управляющих человеческим поведением, как в прошлом, так и в современном мире. Д. Нэш показывает, что с раннего Средневековья пьяная брань, случайные оговорки, экспрессивные вербальные конструкции, слетавшие с языка в моменты опасности, и проч, рассматривались церковью как выражающие истинные религиозные чувства человека, а потому вызывали жестокие кары; при этом церковные и светские власти были озабочены реакцией окружающих на кощунственные выходки (особенно смехом и пародированием) и последовательно стремились ее регламентировать. Историк считает, что именно Реформация и в протестантских, и в католических странах заставила власти значительно усилить с конца XVII в. преследования людей, допускавших любые формы оскорблений святынь^{618}.

Автор французской книги по истории богохульства конца XVI — середины XIX в. Алэн Кабанту, как и Нэш, отмечает, что в «истории кощунства» центральными остаются вопросы отношения человека к Богу. Через табуированное слово (запретное, но соблазнительное!), как показывает Кабанту, можно увидеть целый спектр отношений внутри социума, поэтому не только само богохульное выступление, но и реакция на него судьи, священника, доносчиков или свидетелей требует серьезной интерпретации. Работа Кабанту направлена на раскрытие отношения церкви, светской власти, общества к проявлениям словесного поругания святынь; предпринятый французским исследователем (известным ранее своими книгами о пиратстве и моряцкой субкультуре) анализ богословской литературы, законодательства, практики западноевропейских судов за три столетия позволил значительно углубить понимание того, что сохранялось неизменным и что менялось в словесных проявлениях религиозного чувства и профанации сакрального^{619}. Аналогичная работа на отечественном материале в таком ракурсе и объеме еще ждет своего исполнителя.

Исследователи, которым удавалось, как и А. Кабанту, привлечь значительные свидетельства «профанации» сакрального в обществах средневекового Запада^{620} и в России XVII–XX вв.^{621}обращали внимание на то, что кощунственные проступки невозможно описать в категориях «высокой религиозной культуры»; напротив, в большинстве случаев материалы о «поругании святынь» могут быть поняты лишь в контексте народной религиозности.

Однако существует и другой подход к изучению богохульства и кощунства — как к проявлениям религиозного вольнодумства и атеизма. В капитальном труде американского исследователя Леонарда Леви «Богохульство: словесное оскорбление священного от Моисея до Салмана Рушди» описываются «33 века преследования» богохульства; открывают книгу такие слова: «Эта книга о подавлении свободы выражения в сфере религиозных верований и опыта; она и о том, как мало-помалу имел место прогресс в разрешении этой свободы... Мои симпатии к арианам, к верованиям унитариан, к христианским жертвам преследований очевидны»^{622}.

Нет сомнений, что в подходе Леви и ученых, анализировавших обвинения в богохульстве в контексте истории вольномыслия, есть рациональное зерно. Не меньше аргументов и у тех, кто видит в богохульстве прежде всего проявления грубости «народной веры». Но эти два подхода не взаимоисключающие, а скорее — взаимодополняющие. Например, Д. Нэш последовательно противопоставляет еретическим актам поругания святыни, основанным на «религиозной философии» индивида или группы, богохульственные, кощунственные высказывания, преимущественно связанные с пьянством, шуткой, невоздержанностью на язык.

О поругании святых и святынь еретиками и вольнодумцами, то есть теми, кто пытался богохульными и кощунственными действиями доказать свои убеждения, пойдет речь в третьей части книги.

Здесь же, исходя из материалов следственных дел о богохульстве и кощунстве в России XVIII в., мы попытаемся понять смысл кощунственных поступков в контексте «народной веры» и культурной традиции переходного периода от Средневековья к Новому времени.

Соборное уложение 1649 г. открывает статья: «Буде кто иноверцы какия ни буди веры, или и русский человек возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа, или на рождъшую его Богородицу и присно Деву Марию, или на честный крест, или на святых его угодников — и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохульника, обличив, казнити, зжечь»^{623}.

Законодательные памятники петровского времени — Воинский, а затем с незначительными дополнениями и Морской уставы — уточнили предметы христианского поклонения, брань которых расценивалась как «богохульство», и разграничили «умышленное» и «легкомысленное» богохульство, сохранив в целом самые тяжелые формы наказания за подобные преступления.

Соборное уложение 1649 г., Воинский устав 1716 г. и Морской устав 1720 г. были основанием для возбуждения дел и суда по обвинениям в богохульстве и кощунстве на протяжении почти всего XVIII в.^{625} В ходе обсуждения екатерининского Наказа Уложенной комиссии представители высшего духовенства высказались «за усиление наказуемости преступлений против веры» и в примечаниях на Наказ записали: «святотатства и богухуления всегда нарушают покой общества, а потому, кроме церковного наказания, они должны быть караемы и светским»^{626}. Тем не менее в конце XVIII в. дела о богохульстве вместе в прочими «духовными преступлениями» оказываются целиком и полностью в компетенции судов светских.

В 1782 г. в «Уставе благочиния» было записано: «Буде кто учнет возлагать хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рождшую Его Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Присно Деву Марию, или на честный крест, или на святых Его угодников: того отослать в Суд и да накажется, как законом предписано» (π. 237)^{627}.

Между тем во второй половине XVIII в. наказание заметно облегчилось. В первой половине XVIII в. казнь богохульника могла быть крайне жестокой: Ф. Г. Берхгольц в своем дневнике описывает случай сожжения по частям за поругание иконы в 1722 г.^{628};