Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская
Репой торговать — попы пергольския (?),
С колоколни срать — то рожественския,
Воскресенския попы — в наймах походить» (л. 13–14об.).
Кроме этих виршей у Якова Трофимова были найдены список апокрифа «Сон Богородицы», выписки о бороде, а также записка, позволяющая предполагать за дьячком увлечение волшебством{699}.
Яков Трофимов, 57 лет, был доставлен в Ростов. После Пасхи 18 апреля 1757 г. он был допрошен и показал: «на дву листках полуосмушных, на коих значится «вначале ехали попы и со дьяконами... молебны часы на дровнях волокли» и протчия священником веема бесчестный и ругательный поношении, как бы для пения, вместо песни <...> писаны им, Яковом, в малолетстве, быв от роду как лет двенатцети с сказывания на словах жительствующим у него, Якова, в доме отставным солдатом Василием (которой <...> помре) <...>; все вышеписанное писано им, Яковом, от сущей простоты ево подлинно, а не для чего иного, и за собою волшебства, еретичества, ворожбы и суеверия никакова он, Яков, не имеет»{700}. Потом дьячок прибавил, что «письма» эти «лежали в доме ево, Якова, <...> без всякого действия, а ничего по ним не чинивал <...>, раскольникам никогда не давывал» (л. 7). Яков Трофимов действительно исповедовался и причащался ежегодно, а крестится троеперстно.
Заслушав дьячка и доносителя, консисторские судьи предложили Якова Трофимова за «не принадлежащие по ево должности тетрадишки и письмишки» на полгода отправить в труды в Толгский монастырь. Что же касалось «сумнительной» песни («непотребных письмишек»), то ее предлагалось сжечь во избежание соблазна: «дабы от них (письмишек. — Е. С.) паче чаяния от лежания в консистории не последовало кому такой же блазни»{701}.
Когда материалы этого дела оказались у ростовского владыки Арсения Мацеевича, дело получило продолжение. Митрополит, упорно боровшийся за очищение нравов духовенства и паствы, вероятно, решил с дьячком Кастьской волости разобраться лично. На предложении сжечь листок с «непотребной» песней и сослать Якова в Толгу владыка Арсений начертал: «Быть сему показанному дьячку до разсмотрения на наших кирпичных заводах» (л. 28об.). Так листок случайно и остался в бумагах на «блазнь» консисторских делопроизводителей.
Митрополит Арсений Мацеевич делом дьячка Якова Трофимова, кажется, интересовался серьезно, он изучил все найденные бумаги дьячка и пришел к заключению, что Яков Трофимов врал, уверяя, что письма писаны были им в малолетстве. Аргументация Арсения весьма примечательна: «Помянутая два писма, в коих писаны: в первом — безчестные и веема ругателные священному чину поношении, во втором — суеверной и баснословной якобы Сон Пресвятыя Богородицы с суеверным же увещанием (как по свидетельству нашему явилось), писаны немалолетною рукою, но знатно в совершенном уже ево, дьячка, возрасте, ибо во оных руки ево, дьячка, с нынешним... во всем видится сходно. Естьли подлинно те писма писаны были, как он, дьячек, показал, в малолетстве... — не тол ко не потлели, но по болшои части имеют на себе вид новости...» Завершил свои рассуждения владыка указанием отлучить дьячка Якова от причта, отправить в труды в Толгский монастырь, а затем для светского наказания в ярославскую провинциальную канцелярию.
Дело ярославского дьячка служит замечательным дополнением к известным в настоящее время материалам о распространении «смеховых» текстов и «пародий» в XVII–XVIII вв. Не меньший интерес представляет и сам текст «Песни о попах» — еще один пример «неполезной литературы», к которой относятся хорошо известные «Служба кабаку», «Калязинская челобитная», «Сказание о бражнике» и т. д.{702} В ярославской «песне» есть образы, вполне достойные лучших памятников этого жанра, например: «Ехали попы и со дьяканами, молебны часы на дровнях волокли, а болшую обедню под полсью везли...», или рефреном проходящие места о бражничестве: «У хорошева пива молебны петь — попы арханьгельския... Из церкви на кабак — даниловския...» Топонимы же, попавшие в «песню», — Тура Боровская, река Коныша, Колмого-ры (Холмогоры) — заставляют предположить, что песня имела хождение и за пределами Ростово-Ярославских земель{703}.
В середине XVIII в. листок со «смешным» текстом про попов послужил основанием для наказания дьячка, ибо был признан и приходским попом, и митрополитом Ростовским как «поносительный» для церкви и для «священнического чину». Важный вопрос: имел ли такой текст действительно кощунственный смысл для тех, кто его сочинял, переписывал, хранил?
Известно, что у исследователей отсутствует единство мнений в оценке памятников, содержащих пародии на богослужебные, учительные, житийные тексты, монастырские порядки и т. п., как нет и общепринятой оценки смысла кощунственного осмеяния в культуре России XVII–XVIII вв.{704}Безусловно, устарели оценки этих произведений как «демократической сатиры», сочинений «антицерковных» и «антиклерикальных», в которых сознательно высмеиваются многие важные догматы христианской веры, святые и священные символы{705}. Еще в работе «Смех в Древней Руси» Д. С. Лихачев, А. Μ. Панченко, Н. В. Понырко отметили, что в XVII в. в России пародии на молитвы и церковную службу были широко распространены и не казались богохульными, а такие известные памятники русской литературы XVII в., как «Служба кабаку» и «Калязинская челобитная», «могли в XVII в. рекомендоваться благочестивому читателю и считались полезными»{706}. «Смех в данном случае направлен не на другое произведение, как в пародиях Нового времени, а на то самое, которое читает или слушает воспринимающий его. Это типичный для Средневековья «смех над самим собой»{707}. Вместе с тем, по мнению тех же авторов, в XVIII в. средневековое понимание пародии нарушается{708}, знаменательным становится в предисловии к «Службе кабаку» предостережение читателю, который «увеселительное <...> возомнит <...> применити к кощунству»{709}.
Неясность в определении границ между «увеселительным» и «кощунственным» приводит исследователей зачастую и к излишне прямолинейным интерпретациям словесного творчества современников петровских реформ. Так, включение Феофаном Прокоповичем в проповедь анекдотов-«прикладов», содержащих скрытую цитату из Писания (приклады были заимствованы из польской литературной традиции, хорошо знакомой Феофану), современные авторы определяют как пример «пародийного кощунства»{710}. Равно и тексты, созданные Петром в связи со Всешутейским собором, В. Μ. Живов характеризует однозначно как «кощунственные по содержанию и противоцерковные по функции»{711}.
Судебно-следственные документы XVIII в.{712}, содержащие рассуждения следователей и читателей о произведениях «смеховой литературы», могут стать ключом для ответа на вопрос, когда и как менялось восприятие «кощунственного» и «смехового» и где лежит граница между допустимым к увеселению и оскорбляющим веру.
Примечательны в этой связи следственные дела о переписывании самого значительного произведения круга «смеховой пародии» на церковную службу — «Праздника кабацких ярыжек», или «Службы кабаку»{713}. Первое из известных дел датируется 1726–1729 гг.{714}.
В 1726 г. устюжский