История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно

Всякий человек, француз или иностранец, проживающий или путешествующий во Франции, обязан был носить трёхцветную кокарду; всякое лицо, носящее знак мятежа, подлежало преследованию перед обычными судами и наказанию смертью.

Этот декрет был немедленно принят, а обсуждение других мер общей безопасности, в частности министерской ответственности, было отложено на следующий день.

В этот день Торне, конституционный епископ департамента Шер, явился изложить ясно и без недомолвок взгляды Горы. Оставив в стороне ораторские предосторожности, которыми жирондистский оратор облёк свою мысль, он открыто обвинил короля в том, что тот является опорой мятежных священников и попирает декреты Законодательного корпуса под защитой своего вето. Опасности для отечества, по его словам, столь велики, а измены исполнительной власти столь вопиющие, что Собрание, взяв на себя диктатуру, должно было руководствоваться единственно правилом: «Спасение народа — высший закон». — «Конституция или смерть!» — кричат ему справа. — «Это всё равно что сказать, — отвечает Торне, — смерть народа посредством Конституции, лишь бы не спасти народ мерами неконституционными, но временными».

Правые при этих словах поднимаются все как один и требуют, чтобы оратор был призван к порядку; но тот, не смущаясь, говорит последовательно об эфорах Спарты, о диктаторах Рима, о протекторе Англии и заключает тем, что после объявления отечества в опасности Собрание должно оставить за собой право принимать такие иные меры, какие обстоятельства могли бы сделать необходимыми.

Пасторе и Воблан бросаются на трибуну и обличают речь Торне как доказательство союза между аристократами Кобленца и внутренними смутьянами. Маранс добавляет, что шесть недель назад Торне заявил ему, что для спасения народа надобно закрыть книгу Конституции, чтобы Национальное собрание захватило все власти, а если найдутся непокорные, то перенестись на юг, дабы иметь Луару между ними и собой[14]. Это разоблачение вызывает всеобщее негодование. Епископ Шера хочет объясниться, но выкрики мешают ему продолжать, и Собрание декретом лишает его слова. В этот момент приходит послание, в котором Людовик XVI заявляет, что при приближении годовщины дня, когда на алтаре отечества был заключён союзный договор между королевской властью и нацией, он считает необходимым дать армиям залог единения двух властей, возобновляющих один и тот же обет — жить свободными или умереть; он объявляет, что отправится на Марсово поле, среди депутатов, принять присягу французов. Королевское послание встречается рукоплесканиями большинства. Но было предопределено, что ни один шаг несчастного монарха не найдёт милости у Горы: она с живостью подхватывает место, где Его Величество выражает желание принять присягу федератов, и заявляет, что это притязание неконституционно.

На следующий день новый министр юстиции Дежоли приходит от имени короля заявить, что выражения послания были неверно поняты; что монарх не может и не должен один принимать присягу французов, но полагает, что может принять её вместе с Собранием. Совокупность королевского письма, добавляет министр, должна была бы убедить всех в искренности намерений монарха[15].

Это заявление, конечно, должно было удовлетворить самых придирчивых; но Гора возбуждает новые придирки по поводу формы. Кутон утверждает, что Конституция требует, чтобы сношения между Законодательным корпусом и королём происходили без посредников, и что, следовательно, остаётся лишь перейти к порядку дня по поводу сказанного министром юстиции. Это прекрасное рассуждение приходится по вкусу Собранию, и предложение принимается.

Вот как отвечали на шаги короля навстречу, в тот самый момент, когда он проявлял самые убедительные намерения; вот как было встречено и письмо, которым на следующий день (6 июля) министр иностранных дел Шамбона извещал Собрание о приближении прусских войск. Едва чтение этого письма окончено, Жансонне требует, чтобы министр был вызван к решётке и чтобы Собрание перешло к порядку дня по поводу изложения фактов, переданного Законодательному корпусу в форме, не предписанной основным договором.

Напрасно Шамбона признаёт, что мог ошибиться; напрасно его письмо заменяется в течение суток королевским посланием; Собрание, по предложению Гюйтон-Морво от имени Двенадцати, торжественно декретирует, что министр иностранных дел нарушил конституционные формы[16].