Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

Ознакомительная версия. Доступно 26 из 130 стр. Это трудно из-за того, что ученый всегда обязан быть привязан к фактам, к экспериментальным методам, то есть к конкретному научному процессу. Для тех, кто исследует мозг, это означает добраться до каких-то его областей, нервных клеток, нейромедиаторов, ионных каналов и так далее. С этим ученые и работают. И в этой сфере существует масса методических вопросов, они погружаются в них. Очень сложно стянуть эти два полюса – того, что ты делаешь здесь и сейчас на своих приборах в лаборатории, и тех крупных вопросов, к ответу на которые ты, в конце концов, должен прийти.

Но вернемся к Павлову и его словам, что он хотел бы посмотреть, куда сдвинется его наука через 50 лет.

Т.Ч.: Он был бы разочарован? Вот посмотри он на современное положение дел, он бы сказал, что прогресс был? Я имею в виду не в накоплении этих самых мешков с данными, а вот такой серьезный? Мы правда продвинулись по-настоящему?

К.А.: Я думаю, да. На мой взгляд, вершиной понимания, достигнутого к 1986 году, то есть к 50 годам после смерти Павлова, является то, что было сделано Вячеславом Борисовичем Швырковым. Мне в жизни посчастливилось встретить двух гениев, на десятилетия опережавших свое время, и Швырков был одним из них. Вот три основных тезиса достигнутого им понимания[10].

Начну с первого из них – если мы заглянем вглубь мозга, человеческого или других животных, мы увидим, что активность нервных клеток в бодрствующем, думающем и действующем мозге специализирована относительно элементов субъективного опыта.

Эта первая фраза совершает фантастическую работу по стягиванию двух полюсов проблемы. В ней нейрон, клетка, то есть привычный нам физиологический элемент, обладает крупинкой знания целого организма. Пусть маленьким фрагментиком, но субъективного опыта – опыта всего субъекта.

Поэтому, заглядывая в бодрствующий мозг и регистрируя активность отдельных нервных клеток, мы видим не просто физиологические взаимодействия, физические движения. Мы способны увидеть движение мысли.

Т.Ч.: Меня в этих тезисах очень поражают слова о целях и намерениях. Целеполагание чего? Нейрона? У нейрона есть цель? То, что на экране здесь написано, это же поразительные вещи. Подумай на секунду, что это?

К.А.: Это еще один принципиальный пункт в тезисах Швыркова. Он показывает, что они, с одной стороны, – развитие идей Павлова, но одновременно и их отрицание.

Почему то, что мы видим в работе нейронов, это не рефлекс? Потому что, если бы мозг состоял из таких клеточных ментальных монад, но при этом всё бы развивалось по дуге рефлекса, движения возбуждения по схеме стимула-реакции, то не существовало бы психической причинности – одной из основных функций разума и сознания. Как мое желание согнуть палец приводит к его сгибанию? Это то, что должно быть объяснено наукой. Но это необъясняемо в рамках линейной схемы рефлекса, распространения физиологического возбуждения от входа к выходу.

В теории функциональных систем вместо этой линейной причинности есть процесс, который называется афферентным синтезом[11]. Это такой интегративный процесс нервной системы, в котором участвуют не только пусковые стимулы, как в теории условных рефлексов, и не только обстановка среды, но также и набор мотиваций, ценностей данного организма. А еще в него вовлечен и материал прошлого опыта организма. Он, с одной стороны, по определению субъективен, а с другой, непосредственно привлекается к принятию решения о будущем действии. Поэтому конечное решение отражает не просто внешние стимулы, как в схеме рефлекса, а наполненный мотивами и ценностями субъективный опыт организма, к тому же в конкретной среде. И специализированные нейроны, осуществляющие тот или иной поведенческий акт, активны, исходя из этого личного опыта субъекта. Поэтому они и являются элементами субъективного опыта.

Т.Ч.: У меня только один вопрос. Швырков, то, что он… Хотела сказать, делал, но делал ментально, и то, что говорил твой дед, – эти вещи, как они соотносятся? Они близко, но они не перекрывают друг друга?

К.А.: Давай я скажу таким образом. Мой дед, Петр Кузьмич Анохин пытался понять то же самое, что и его учитель, Иван Петрович Павлов – материальные основы разума. Но он нашел этому другое, не рефлекторное решение. Это случилось во многом потому, что он впитал пришедшие в то время в Россию идеи диалектического материализма. Согласно им, новые уровни организации материи характеризуются не только особой структурой, но и специфическими для каждого уровня процессами и законами. Разработанная им теория функциональных систем была о закономерностях именно такого уровня – системных процессах в организме. И поэтому школу теории функциональных систем характеризуют поиски специфических принципов, свойственных системному уровню, отличающих его от законов деятельности отдельных физиологических элементов.

Это можно пояснить следующей аналогией – физиологические элементы являются такого же рода частями системы организма, как аминокислоты являются частями белка. Но, как мы знаем, сам белок при этом является чем-то качественно новым – ионным каналом, рецептором, ферментом и так далее. Белок – это уже не химия, а биология. Точно так же высшие интегративные процессы нервной системы, которые Павлов называл высшей нервной деятельностью, это уже не физиология, а психология. И там, и там появляется новый специфический уровень организации материи.

Швыркова волновал тот же вопрос, что и Павлова, и Анохина. Но, продолжая Анохина, он сделал следующий шаг в решении психофизиологической проблемы, mind-brain problem. Он показал, как, заглянув тонкими нейрофизиологическими методами в мозг, можно увидеть не просто элементарные физиологические процессы возбуждения и торможения отдельных нейронов, а субъективный опыт.

В завершение сегодняшнего разговора я хотел бы процитировать две мысли Джеральда Эдельмана – второго гениального ученого, которого мне посчастливилось знать. Обрати, кстати, внимание на все тот же примечательный паттерн: получив в 1972 году Нобелевскую премию за расшифровку структуры антител, он затем целиком ушел в исследования мозга и сознания.

Первая из цитат нужна, чтобы еще более сфокусировать «главный нерв» нашего обсуждения. Эдельман говорит, что, по его личному убеждению, величайшие достижения науки происходят от постановки правильного вопроса и последующего уточнения этого вопроса[12]. Уточнение – значит довести вопрос до того, чтобы его можно было прощупать научно.

Т.Ч.: Да, чтобы он был операбельный. Иначе можно обсуждать, в чем смысл жизни. Что толку задавать такие вопросы? С ними дальше нечего делать.

К.А.: И если ты нашел этот правильный вопрос, пишет он, ответ неминуемо последует. Как показывает опыт, продолжает он, если человечество ставит правильный вопрос, то дальше приходит целая армия ученых, и рано или поздно она его решает.

На мой взгляд, это очень важный для нашего обсуждения тезис. Какие вопросы мы считаем основными задачами для нашей науки на сегодняшний

Ознакомительная версия. Доступно 26 из 130 стр.