Роден - Дэвид Вейс

— А что его прогонять — он там почти не бывает.

— Он хочет тебе угодить.

— Поэтому он и донес тебе?

— Я бы все равно узнала. Сказал бы кто-нибудь другой.

— Несомненно. Хотя это никого не касается. Никого. Сегодня вечером я приду домой и поговорю с ним.

— Не будь с ним жесток! Он — все, что у меня осталось.

— Глупости. — Но голос его смягчился. Он обнял ее за плечи и подвел к двери. — Милая, ты же знаешь, что я не могу без тебя. Никто не позаботится обо мне так, как ты.

Просто невероятно, с грустью думала Роза, как бы ни доставалось от него, стоит ему обнять ее — и она уступает. Уже в дверях он повторил:

— Помни, я хочу поговорить сегодня с парнем.

И она молча кивнула. Она застала-таки его с любовницей, но он все повернул по-своему, и она чувствовала себя виноватой. Он поступил непростительно, а выходило так, что неправа она. Роза решила не прощать ему так скоро эту обиду.

Когда Роза ушла, Камилла, появившись из-за фигур, сказала:

— Я не могу здесь оставаться. Неудобно.

— Нужно остаться, — резко ответил Огюст. — Мы не закончили «Данаиду».

Камилле захотелось ударить его по лицу, но он работал у станка, и она не могла до него дотянуться. Затем он сказал, словно извиняясь:

— Она совсем дикарка, деревенская.

— А я, Огюст?

— Иди сюда, мы теряем время.

— И ты можешь продолжать работу как ни в чем не бывало?

— Я говорю тебе, что ты мало работаешь, а ты не слушаешь.

— А ты хоть раз сказал мне, что любишь? — крикнула она, злясь за эти слова на себя и еще больше на него.

— Я не светский человек. Но пока я леплю тебя как «совершенную женщину», моя дорогая Камилла, тебе не на что жаловаться.

— Какое самомнение, — обрушилась она, но осталась.

Когда он собрался уходить, заявив, что нужно поговорить с маленьким Огюстом, она нахмурилась, но согласилась остаться в мастерской, потому что перевезла сюда все вещи, а он обещал вернуться завтра, хотя это было воскресенье.

Сын ждал его дома с наглой улыбкой. Он начал было выговаривать маленькому Огюсту за предательство, но тот сказал:

— Я ухожу в армию.

— Скажи папе почему, — вставила Роза.

Маленький Огюст не мог этого сделать — Роден не был его отцом, настоящим отцом, что бы ни говорила мама. Он не мог называть его папой, не осмеливался. И боялся, что мэтр догадается, что если он сбегает из мастерской, то вовсе не из стремления к самостоятельности, как он это объяснил матери.

— Ну что ж, пожалуй, это твой первый разумный шаг. Там тебе придется слушаться начальство.

— Ты не благословишь его? — спросила Роза.

— Я дам ему один совет, — ответил Огюст. — Дослужись до какого-нибудь чина и, может, хоть в армии сумеешь сделать карьеру. — И отвернулся, чтобы скрыть свое горькое разочарование.

— Я постараюсь, — сказал маленький Огюст и разразился смехом.

Огюст резко повернулся и уставился на сына.

— Что тебя так забавляет?

— Ты думал, мастерская станет для меня академией. А вот в армии все настоящее — и жизнь и смерть.

— Да, — медленно повторил Огюст, — настоящее. Желаю успеха.

Роза несколько успокоилась. Когда мадемуазель Камилла станет постарше, думала она, разница между ними будет не такой уж заметной. Надо ждать. Да иного выхода и нет.

Пришло время прощаться с сыном, и Роза расплакалась. Огюст долго не мог ее успокоить, и, только когда отец и сын на прощание пожали друг другу руки, это ее немного утешило.

По дороге домой Роза сказала:

— Поверь мне, дорогой, любовь порядочной женщины — драгоценная вещь, на что тебе кокотки?

Огюст резко оборвал ее, решительно заявив:

— Я не желаю больше обсуждать этот вопрос.

Роза почувствовала себя плохо, но он не взял у нее свое пальто, которое она несла в руках. Он начал делать набросок маленького Огюста, когда тот махал им на прощание. Нужно было его закончить.

I

В лихорадочной деятельности проходили годы. Камилла и Роза с затаенной враждебностью предъявляли свои права на Огюста, но, казалось, каждая теперь знала свое место, а Огюст тем временем ушел в работу. Его завалили таким множеством заказов, что голова шла кругом, но он ни от чего не отказывался. День за днем чертил планы, делал наброски, лепил, делал отливку и заново ее переделывал. Часть времени он неизменно посвящал «Вратам»: Паоло и Франческе, поэту, сидящему в задумчивой позе наверху, любовникам, сплетенным в мучительных объятиях, и отдельным фигурам и головам. Но мысли его были больше поглощены будущими замыслами и заказами. В постоянных поисках новых путей выражения своего таланта он вылепил припавшего к земле умирающего льва, которым мог бы, подумал он, гордиться сам Бари. Он переделывал Уголино, пожирающего своих детей, пока не достиг вершины реализма в изображении этого живого трупа. Нетрудно было представить себе, сколько возмущения вызовут трупы детей; и он с мрачным юмором поместил всю группу рядом с мраморной нимфой, лежащей в объятиях возлюбленного.

Но больше всего ему нравился его любовный этюд в белом мраморе — «Вечная весна». Мраморная глыба, на которой полулежали любовники. Утес стал как бы обрамлением фигур, и, махнув рукой на все предрассудки, он принялся за солнечного Адониса, обнимающего сверкающую нимфу, которая обвилась в животрепещущем изгибе вокруг тела своего любовника. В этих исполненных чувственного томления фигурах он воплотил Камиллу и себя.

Однако все это не шло в сравнение с важными государственными заказами, и прежде всего памятниками. Один за другим следовали памятник чилийскому генералу Линчу — первая конная статуя Огюста, сделанная для республики Чили и предназначенная для установки в Сант-Яго^[84]; надгробный памятник французскому художнику-романтику Бастьен-Лепажу, его личному другу, который только что трагически скончался в тридцать шесть лет^[85]. Этот памятник был заказан ему городом Дэмвильером, где родился художник, для городского кладбища. Третий — памятник великому французскому пейзажисту семнадцатого века Клоду Лоррену, по заказу города Нанси, предназначенный для его центральной площади; и еще два заказа, которыми Огюст особенно гордился^[86].

Первый — памятник Виктору Гюго, заказанный Министерством изящных искусств для Пантеона. Гюго умер 22 мая 1885 года, через два года после Жюльетты Друэ, и был похоронен в Пантеоне, а не рядом с Жюльеттой, как она мечтала; на его пышных похоронах присутствовало два миллиона французов.

Второй заказ, который он считал самым ответственным из всех, был сделан городом