Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Осторожность при упоминании покойного, как и отказ от использования его вещей, продиктованы уважением к умершему, то есть стремлением строго хранить целостность личности как в коллективной памяти, так и в могиле: возможность посмертного изъятия органов повергает манушей и других цыган в ужас. Тут одно из двух: либо мы достоверно помним об умершем и говорим о нем, либо воздерживаемся от любых упоминаний. Молчание как знак уважения не имеет ничего общего с забвением — это бесконечная преданность уникальности памяти о человеке, отказ включать его в обезличенный круг предков всей общины. Мертвые — не общее достояние. Они принадлежат живым, чей выбор — молча хранить память о близких, в то время как все остальные о них забыли. В этом у манушей — впрочем, как и во всем, говорит Патрик Уильямс, — широкий простор для личной инициативы: в первую очередь забота о памяти об умершем (то есть ее неприкосновенность под завесой молчания) возлагается на ближайших кровных родственников, при этом любой желающий может присвоить себе право на эту память и более или менее молчаливо — а то и тайно — принять свод связанных с этим слов и действий.

Те же негласные правила действуют и в отношении вещей умершего: хранить их не запрещено, но следует проявлять уважение, то есть воздержаться от использования, что могло бы нарушить их целостность (не столько из-за риска поломки, сколько самим фактом употребления кем-то, кто не является единственным законным владельцем — им по-прежнему считается умерший). Хранить предмет, который отказываешься использовать, как и владеть землей, куда не ступаешь и которую запрещаешь себе обрабатывать, — это трогательная дань уважения умершему; так через систему тонких самоограничений со стороны потомков длится его скрытое присутствие среди живых. Подобные знаки заметит лишь тот, кто уже знаком с историей предмета или места, поскольку хранители сознательно воздерживаются от объяснения причин своего отказа. Когда Пипини не хочет одолжить шары для петанка своего покойного отца кузену на турнир, он один знает почему. Но он и бровью не ведет под градом упреков в своей мнимой скупости и нежелании помочь ближнему.

Кто догадается, что эти стержни из стекловолокна для чистки дымохода, закрепленные над входом поперек щипца фургона и столь ценимые представителями ремесла, являются мулле? Вдова выставляет их подобным образом на каждой стоянке; истинный смысл понимают лишь те, кто близко знал ее покойного мужа [57].

Таким образом, молчание, которым мануши окружают своих умерших, закрепляет индивидуальную память: «община, где все забыли, но каждый помнит» [58]. Связи с умершими не обезличены, как в христианском Средневековье, когда покойным положено постепенно вливаться в анонимный коллектив мертвых, вокруг которых община живых располагается географически и воспроизводится социально. Если они и участвуют в «становлении» манушей перед лицом гаджо, то не потому, что являются образом последних, как у английских цыган по описанию Дж. Окели, а скорее потому, что скрепляют неразрывными узами верности живых, признающих свою молчаливую солидарность, сотканную из незаметных для посторонних глаз моральных обязательств перед теми же мертвыми. Оскорбить «чужих» покойников — значит обозначить непримиримый разрыв: между нами нет ничего общего, у нас разные мертвые, и можешь подавиться своими.

На самом деле роль погребальных обрядов и поминальных практик достаточно редко заключается в сохранении памяти об умерших через сооружение памятников, способных уберечь их от забвения. Роль погребальных обрядов состоит скорее в том, чтобы сдерживать, регулировать — одним словом, формировать память об умерших, ограничивая ее при помощи механизмов намеренной демеморизации. Если разнообразие погребальных практик народа согласуется со столь же разнообразными режимами поминовения, то память об умерших складывается именно в результате определенной модели забвения. Если каждое общество по-своему помнит о мертвых, которым надлежит примкнуть к тому или иному ролевому типу, чтобы внести свой вклад в воспроизводство коллектива определенного вида вместе с живыми, рядом с ними или против них (а может, вместе с одними живыми и подальше от других), то их посмертное существование как субъектов выстраивается именно через забвение.

Еще Ницше говорил, что забвение — это не просто результат бездействия памяти, «скорее это — активная сила, сдерживающая способность в истинном смысле слова» [59]: что разнится от общества к обществу, так это интенсивность, с какой эта «активная сила» применяется к личности умерших, формируя ее контуры из материи той личности, которой они были при жизни. Две описанные нами ситуации наглядно иллюстрируют два полюса широкого спектра схем отношений между живыми и мертвыми. С одной стороны, общие мертвые, чтимые коллективно и поблекшие индивидуально, которые при посредничестве Церкви формируют на средневековом христианском Западе сплоченное сообщество вместе с живыми и среди них. С другой — совершенно конкретные мертвые у европейских цыган (например, у французских манушей), коллективно исключенные из сообщества живых и индивидуально почитаемые в молчании — относительном и дозированном — потомками, чью идентичность они обеспечивают.

Анн-Кристин Тейлор в своих этнографических исследованиях народа ачуар первой высказала мысль о том, что посмертное существование моделируется и в некотором роде творится забвением [60]. Ачуар к своим умершим относятся неоднозначно. Этот воинственный народ экваториальной Амазонии, иначе называемый хиваро, получил известность в западной культуре из-за волнующего воображение обычая уменьшать головы врагов (так во французском языке появился диковинный глагол «хиваризовать» — «сокращать», «ужимать»). Когда кто-то из них умирает, порядок предписывает обратное: ни одна часть тела, никакая реликвия не сохраняется. Умерших мужчин обычно помещают в мужской части дома, дом остается во власти буйной растительности экваториального леса; женщин и детей хоронят в женской части, очаг при этом не переносят. Но главное, независимо от пола усопшего, черты его лица и характера — более того, все кровные узы, связывавшие его с живыми, — планомерно стираются.

После смерти члена общины ачуар близкие собираются вокруг тела, обращаясь к покойному с «песнями души» (анент): начинается процедура забывания. Не зови меня больше «супругом». Твое тело тлеет. Твое лицо исчезает. Все дело в том, что жизненный ресурс ограничен: чтобы родился новый человек, умершие должны отказаться от индивидуальности, которой пользовались на протяжении жизни. Стирание их уникальности — необходимое условие рождения новой. Женщины исполняют свой долг забвения шумно и публично, взывая к покойному или покойной с песнопениями, меньше всего похожими на диалог, — у того нет