Роден - Дэвид Вейс

— Невнимание? — Огюст возмутился. — Он первый был невежлив со мной.

— Все это не важно, — перебил его Моне, — ведь Карно, что бы вы ни говорили, Пруст, не собирается ничего у нас покупать. Пойдемте, друзья решили отметить открытие выставки.

«Друзьями» оказались спокойный Ренуар, робкий Сезанн и высокомерный Дега, который намеренно не обращал внимания на Каррьера, — тот молча сидел рядом с Буше и Прустом, видимо, приглашенным уже напоследок.

— Одни художники, — сказал Моне Огюсту. — Кроме Пруста.

— Спасибо, — ехидно произнес Пруст, но не ушел, как, видимо, надеялся Моне.

Когда Огюст пробормотал, что выставка не удалась, пожалуй, даже провалилась — очень немногие из гостей по-настоящему осмотрели ее, — Пруст воскликнул:

— Провалилась? Да ведь выставка привлекла самых именитых людей, чего не было уже многие годы! Вы перещеголяли Салон, о вас с Моне говорит весь Париж. Эта выставка — событие. Манеры мне ваши не нравятся, Роден, но у меня для вас радостная новость.

— Какая? — Огюст приготовился к очередной неприятности.

— Вас собираются наградить орденом Почетного легиона.

Пораженный, Огюст мог только произнести:

— Как и Мане.

— Да. Но мы хотим заручиться вашим согласием. Будет неудобно, если вы откажетесь после того, как мы приложили столько усилий. Вы тоже будете представлены, Моне, — сказал Пруст.

— Я отказываюсь, — сказал Моне, — как заметил Мане: уже слишком поздно.

— И все же Мане принял награду, — сказал Пруст.

— Мане умирал. Нет, я откажусь, если мне предложат, — ответил Моне.

Сезанн поспешно проговорил:

— Я бы на вашем месте принял орден, мосье Роден.

Огюст был удивлен, что Сезанн так мечтает получить эту официальную награду; художник считался затворником.

— Это официальное признание — награда за всю ту борьбу, которую вам пришлось вести, — сказал Сезанн. — А как быть с Ренуаром, Пруст? Его кандидатуру тоже надо выдвинуть.

— Он будет выдвинут. Но это придется сделать департаменту коммерции, чтобы избежать придирок Института. Если, конечно, Ренуар согласится.

— Я согласен, — улыбнулся Ренуар. — Я не так горд, как Моне.

— А вы, Роден? — спросил Пруст. — Мы собираемся после закрытия выставки показать ваши произведения и Моне на Всемирной, как лучшие образцы современного французского искусства.

— Итак, я теперь французский скульптор? И не считаюсь непристойным?

— Вы первый скульптор Парижа.

— Конечно, — сказал Дега. — Теперь это признано официально. — Он гневно посмотрел на Пруста. — Я бы не принял красной ленты даже из рук самого папы римского. Что ни говорите, Пруст, а от этого пахнет Салоном. Страсть к официальному признанию — болезнь, которая погубит всех нас, если мы ею заразимся.

— А я бы принял, — мягко сказал Каррьер. — Это большая честь. И самое главное, Огюст, вы ее заслужили.

— Спасибо, друг мой. И вам, Сезанн. Вы тоже удостоитесь этой награды!

Каррьер пожал плечами, а Сезанн выпалил:

— Нет, где уж мне, решат, что это уж слишком. Но хотелось бы, чтобы и меня хоть раз официально признали. Дать им почувствовать, что я еще существую.

Буше спросил Пруста:

— А Дега?

— Он отказывался несколько раз.

Дега огрызнулся:

— Я отказался наотрез. Роден, вы предатель.

— Я не напрашивался. Почему вы не вините Пруста?

— Потому что разбогатеете теперь вы, а не кто-нибудь другой.

Огюст покраснел и сказал:

— Пока я по-прежнему беден.

I

Награждение Огюста обрадовало Камиллу, но мира не принесло, поскольку не она, а Роза пришила красную розетку к лацкану его сюртука.

Роза гордилась этим, жалобы на судьбу на время приутихли; Камилла тоже воспрянула духом, когда Огюст попросил помочь отобрать скульптуры для Всемирной выставки.

Он внимательно прислушивался к ее советам, и Камилла была довольна, что он решил показать на выставке «Бронзовый век», «Иоанна Крестителя», «Граждан Кале» и портреты Пруста, Гюго и Далу — он даже не упомянул об обнаженных парах. Ее забавляло, что он выставил бюст Далу, и она решила, что это в отместку — они даже не разговаривали, поскольку Далу упорно добивался заказа на новый памятник Гюго, и, по слухам, небезуспешно.

Но она досадовала — опять он с головой ушел в работу. Он работал лихорадочно, набирал много частных заказов, лепил их только для себя, ища все новые приемы изображения, и все не относящееся к работе только раздражало его. Многие произведения Родена получили на выставке похвальный отзыв, хотя раздавались и критические голоса. «Граждане Кале» произвели фурор. Пресса назвала эту скульптуру «великолепным изображением нашей героической истории, которое найдет путь к сердцу каждого француза-патриота».

Но были и сложности. У муниципалитета Кале все не было денег на отливку и установку «Граждан», и, пока в Кале обсуждали вопрос о выпуске городской лотереи, скульптура оставалась в подвале. Друзья уверяли, что «Граждане Кале» слишком важный памятник французскому патриотизму, чтобы от него могли отказаться, но ожидание делало Огюста еще более раздражительным и недоверчивым.

Как-то Буше пригласил его на обед и сказал:

— Теперь, после выставки почти всех ваших произведений и шума вокруг «Граждан Кале», вы стали знамениты, к вам пришел успех. Вы будете постоянно в центре внимания.

Но Огюст сердито воскликнул:

— Не поэтому ли и памятник Гюго стал притчей во языцех? Я поспешил его выставить и поплатился. Только и разговоров, что я изобразил бедного старика Гюго нагим, словно не таким его создала сама природа. Если это и есть успех, то мне он, пожалуй, ни к чему.

А тут еще Камилла и Роза артачатся. Ему казалось, что отношения с обеими налажены вполне определенно. С тех пор как Камилла вошла в его жизнь, он знал ее одну и гордился своей верностью. Обе женщины должны быть довольны, считал он, но стоило переступить порог дома или мастерской, где жила Камилла, как он попадал в грозную атмосферу. На них не угодишь, и подчас он делался просто больным.

Камилла все чаще проводила вечера в одиночестве. Это ее пугало. Раз я терплю сейчас, — думала она, он, видимо, полагает, что я буду терпеть и дальше. Мысль, что она должна делить его с другой, приводила ее в неистовство. И сколько Огюст ни твердил, что она становится отличным скульптором и он поможет ей устроить выставку, как только у нее наберется работ, она все больше сознавала, что кроме собственной работы для него не существует ничего.

Как-то вечером она бросила ему это обвинение. Огюст был потрясен.

Он сказал:

— Что за мысли, дорогая? Разве твоя работа не стояла на почетном месте? И все ее видели. Ее очень хвалили.

— А «Данаиду»? А «Мысль»?

— Их тоже. «Данаида» произвела сенсацию. Если ты захотела бы стать профессиональной натурщицей,