Роден - Дэвид Вейс

Огюст кивнул и возобновил работу над новым памятником Гюго в новой мастерской. Он работал с таким упорством, что на руках появились мозоли.

I

Было уже довольно поздно, около полуночи, и он все еще напряженно работал в новой мастерской, когда на пороге появилась Камилла. Ее гневный вид поразил Огюста. Правда, он забыл об условленном свидании в мастерской на площади Италии, но стоит ли так злиться? Увлекся работой, и уж она-то должна бы понимать. Огюст стоял перед гипсовой моделью Гюго — он нарядил поэта в развевающуюся накидку и широкополую шляпу — и крепко сжимал в сильных руках инструмент. В колеблющемся свете свечей лицо Огюста казалось неподвижным мрачным пятном с горящими на нем глазами.

Камилла сердито заявила:

— Я ухожу от тебя. И хочу тебе об этом сказать.

Он посмотрел на нее — сначала не понимая, потом недоверчиво.

— Я не вернусь в мастерскую.

— Почему?

— Ты обманул меня. Ты только обещаешь, но никогда не держишь слово.

Он вдруг презрительно сказал:

— Если ты покидаешь меня, когда корабль идет ко дну, я не смею тебя удерживать.

— Ты уже десять лет держишь меня в оковах.

— Восемь. И оковы ты надела по своей воле.

— Пусть так. Но любовь не может жить без надежды.

— Поступай как хочешь. — Он снова повернулся к памятнику.

Камилла ждала, что он остановит ее, станет умолять. Его равнодушие поразило, она растерялась.

— Я предупреждал тебя, что романтическая любовь как порох и такая же ненадежная, — сказал Огюст.

— Если бы ты только…

— Я не давал тебе никаких обещаний. Ты же знаешь, что значит для меня работа. В ней вся моя жизнь, иногда блаженство, а чаще всего отчаяние.

— Потому что ты сумасшедший, считаешь, что всех должен лепить обнаженными.

— «Клод Лоррен», «Бастьен-Лепаж», «Граждане Кале» — разве они обнаженные? — Он смотрел на нее, убеждая, подчиняя ее себе, и она почувствовала невольное волнение. Вдруг он сказал: — Мне предлагают еще один орден Почетного легиона. Принимать?

— Не спрашивай меня. — На этот раз она решила не сдаваться так просто. — Кроме того, ведь ты все равно поступишь по-своему.

— Тебе нравится этот Гюго?

— Нет. — Она даже не взглянула на фигуру.

— И все из-за проклятого Гюго. Он губит мою жизнь.

Ее поразила жалоба, внезапно прозвучавшая в его голосе. Так непохоже на него — раскрывать душу кому бы то ни было, даже ей. Сразу захотелось утешить его, но потом она подумала, что это очередная ловушка. А может, он действительно нуждается в утешении, и не слишком ли она жестока, объявляя об уходе? Но отступать было поздно, пусть сам сделает первый шаг. Она двинулась к выходу, мучаясь в душе. У двери задержалась.

— Я оставлю ключ у привратника.

Голос ее звучал уже мягче, и ледяная непримиримость Огюста растаяла, он быстро подошел к ней и сказал со всей нежностью, на какую был способен:

— Прости, что я заставил тебя ждать. Я не думал, что так обижу тебя. Признаю свою вину, дорогая.

Все еще в гневе, она повторила: «Я ухожу», хотя его нежность тронула ее; на этот раз она посмотрела на освещенную свечами фигуру Гюго.

— Что ты думаешь об этом Гюго?

— Не приставай ко мне.

Тогда он сухо сказал:

— Я думал, ты что-нибудь посоветуешь.

— Ты слишком многого от меня ждешь. Любой узнает в нем Гюго. Разве не этого и хотят от тебя?

— Да. Глупее и не придумаешь. — У него был совсем унылый вид, таким она его еще никогда не видела; потом вдруг с новым подъемом, удивившим ее, он сказал: — Мне предложили сделать статую Бальзака к столетию со дня его рождения.

— Ты говорил, что никогда не возьмешься за государственный заказ.

— Это не государственный — от Общества литераторов Франции. — Бальзак был один из его основателей. — И предложил мне его президент Общества Золя, он рекомендовал меня Обществу, объединяющему самых известных писателей Франции. — Огюст увидел, что она нахмурилась, и спросил: — Разве я такой уж изверг, Камилла?

— Ты единственный человек, которого я…

— Так браться за Бальзака?

— Что меня спрашивать?

— Я не спрашивал больше никого.

— Тебе ведь хочется принять заказ, верно, Огюст?

— Хочется! — Он жаждал этого всей душой. — Ни один писатель не нравится мне так, как Бальзак. Для меня самый великий писатель он, а не Гюго, не Флобер, Золя, Гонкур или Доде, что бы они о себе ни мнили. Бальзак был первым писателем, у которого я прочитал о мире, близком мне и моим родителям. Никто в моей семье не умел читать, кроме тети Терезы, и когда Бальзак умер, я даже и не знал — мне было тогда всего девять лет, — но потом я открыл его несколько лет спустя, благодаря Лекоку, уже в Малой школе, и начал понимать, что имел в виду Лекок, когда говорил: «Не сочиняйте, а наблюдайте». Никто не умел наблюдать жизнь лучше Бальзака. «Человеческая комедия» стала моей Библией. — Возбуждение Огюста сменилось грустью. — Но они никогда не позволят мне сделать Бальзака таким, каким он был, — еще обаятельней, интересней и драматичней любого героя его «Человеческой комедии».

Он был тучен, с большим животом и короткими ногами, толстыми обвисшими губами, уродливыми массивными чертами лица. Грубоват и при этом полон здравого смысла, он был роялистом и писал о республиканцах объективнее, чем кто бы то ни было. Натура чрезвычайно сложная и трудная. И столько было всяких хлопот с этим памятником! Дюма через день после смерти Бальзака начал сбор средств на памятник Бальзаку по всей стране; с тех пор прошло больше сорока лет, а памятника все нет. Старания Дюма окончились судебным процессом, и теперь у нас есть памятник Дюма, но все еще нет памятника Бальзаку. А Шапю который несколько лет назад был самым известным скульптором во Франции и одним из авторитетов в Институте, получил заказ и вскоре умер, так и не выполнив его^[102]. Теперь все мечтают получить этот заказ: мой друг Далу, даже мой помощник Дюбуа. Если я возьмусь за памятник Бальзаку, все скульпторы во Франции умрут от зависти и возненавидят меня. Браться за него — безумие, и все-таки… — Глаза Огюста оживились.

Не оставалось сомнения: только смерть удержит его.

— Камилла, если я приму этот заказ, придется собрать все силы, всю уверенность. Ты не можешь покинуть меня в такое время. — Он обнял ее, целовал глаза, щеки, губы. — Нам нельзя ссориться. Ты нужна мне: ты мой главный помощник.

Она стояла неподвижно, словно не