Роден - Дэвид Вейс
Не удивительно, что Каррьер для него такое утешение, размышлял Огюст. В этом бессердечном мире Каррьер оставался сердечным, а ведь он очень беден, больная жена, пятеро маленьких детей. Когда Каррьер находил покупателя, он знакомил его и с другими художниками, устраивал у себя в мастерской выставки своих друзей, приводил всех покупателей смотреть скульптуры Родена. Это был человек редкой доброты; у него было квадратное лицо, вьющиеся темно-русые волосы, густые усы и ласковые карие глаза. Над своими картинами он работал с завидным упорством и в живописи всегда придерживался собственных взглядов. Никому — ни Верлену, ни Доде, ни Золя, которые позировали Каррьеру, — не удалось на него повлиять.
И вот теперь, зная, что Огюст слишком непрактичен, чтобы следить за переездом, Каррьер спокойно, без суеты, но твердо давал указания.
Сборы были почти закончены, когда Огюст вдруг заметил Розу. Она стояла в дверях, нежно держа в руках статуэтку, сделанную им много лет назад, боясь доверить ее посторонним. Она улыбалась, заботливость Огюста радовала ее, она верила, что переезд в деревню будет для них обоих обновлением. Роза никогда не любила этот дом, слишком жаркий и душный летом, сырой и неуютный зимой, куда почти не проникало солнце.
Увидев Каррьера, она застыла на месте, словно перед лицом опасности, но Огюст представил ее:
— Мадам Роза.
Каррьер взглянул на статуэтку и мягко сказал:
— Прекрасная работа, мадам Роза. Я люблю рисовать детей. Я всегда рисую своих.
Роза покраснела, она уже давно не выглядела такой молодой, и сказала:
— Ты слышишь, Огюст? Я всегда говорила, что тебе надо лепить детей.
Огюст промолчал. Наступила неловкая пауза.
Роза затаила дыхание, неужели он при всех решится сделать ей выговор? И тут Каррьер добавил:
— Огюст отлично умеет лепить детей.
И Огюст улыбнулся, а Роза облегченно вздохнула.
— Уже поздно, дорогая, — сказал Огюст.
— Я готова.
— Тебе понравится Белльвю.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Чудесное место, мадам Роза, — сказал Каррьер. — Дом стоит на холме, оттуда прекрасный вид на Париж. Прежде чем покупать, Огюст пригласил меня взглянуть на дом. Вам будет там хорошо.
— Спасибо. — Ей уже сейчас лучше. Наконец-то Огюст представил ее своему другу художнику. — Мосье Каррьер, я уверена, что полюблю Белльвю.
II
Огюст сказал Розе, что дом в Белльвю «прямо в стиле Людовика XIII и в то же время обыкновенная пригородная вилла». В таком большом доме они еще никогда не жили — трехэтажный, много комнат, обилие света. Она согласилась, что дом прекрасно расположен, с видом на Париж и Сену, и вокруг луга и сады. Роза любила деревню, ее простоту, свежий воздух, цветы, и Огюст сам так восторгался их новым приобретением, что она верила — теперь он будет чаще бывать дома.
Ее радость была для него лучшим вознаграждением. Кажется, найден идеальный выход из положения.
Но жизнь его только еще больше усложнилась, и Огюст понял, что идеального выхода из создавшегося положения ему не найти. В Париже он целиком принадлежал Камилле, Роза больше не мешала им, а в Белльвю старался не думать о Камилле, брал Розу на прогулки и пытался отвлечься. Но ни та, ни другая не чувствовали себя спокойно. Он гордился тем, что, перебравшись в Белльвю, ублажил обеих, а кончилось тем, что каждая думала: он отдает предпочтение ей, а не мне. Он разрывался между двумя, а они ни в какую не желали считаться с этим. Они не хотели делить Огюста.
Его наградили вторым орденом Почетного легиона — теперь рыцарский крест заменили розеткой, — и хотя Огюст заподозрил, что его просто задабривают, — Гийом стал членом Французской Академии, а он нет, — тем не менее принял эту награду. Но Роза и Камилла проявили к этому событию полное равнодушие.
Когда он сказал Розе, что награжден вторично, она заметила:
— Ты никогда не называешь меня любимой. Так трудно, Огюст?
— Тогда не нашивай розетку.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что она умеет держать в руках иголку? Конечно, я пришью. Ты ведь хочешь, чтобы это было сделано как следует. — Он не ответил, а она взглянула на картину, которую он держал в руках, и спросила: — Кого это должно изображать?
— Мой портрет, написанный Каррьером. Я хотел подарить его тебе, думал, понравится, и ты его здесь повесишь.
— Ты очень похож. Но лицо добрее, чем у тебя. А тот, для которого ты позировал этому американцу, Сардженту?[106]
— Я его повешу в мастерской.
— Для нее?
— Берешь портрет? Я не стану тебя упрашивать.
— Мы прожили тридцать лет, и я должна вымаливать ласковое слово.
— Двадцать девять. И кажется, больше, чем следовало. — Он размахнулся, словно хотел хватить картиной о стену.
Роза, напуганная его неистовством, выхватила портрет, но сказала: пусть вешает сам, а то на него не угодишь.
Когда портрет был водворен в столовой, Роза возненавидела себя за уступку. Она понимала, что ей следует возненавидеть Огюста — делить его с другой такое унижение, — но ведь ее ненависть лишь оттолкнет его. Пришивая орденскую ленточку на сюртук, она несколько раз укололась.
Камилла за последние месяцы много наслышалась о портрете работы Сарджента и, когда он сказал, что портрет предназначен для их мастерской, обрадовалась, хотя решила, пока он совсем не покинет Розу, делать все ему назло. Вешая портрет, она сказала:
— Сарджент схватил главное. — Тон ее был слегка язвительным. — Ты у него похож на Мефистофеля. Эгоистичный. Жестокий.
— Тогда отдай. — Лицо Огюста стало краснее бороды.
— Нет. Мне нравится его правдивость. Хорошо, хоть не все лгут.
— Я увез Розу. Устроил тебе выставку.
— Мне это принесло больше вреда, чем пользы. Скульптуры были очень плохо размещены.
— Это вина Далу. Он ведал организацией, я ничего не мог сказать, меня бы обвинили в пристрастном отношении.
— А завтра ты мне заявишь, что я мало работаю.
— Не заявлю. Некоторые твои работы понравились, кое-какие были проданы, но…
Она прервала его:
— Пока я работаю с Роденом, меня всегда будут сравнивать с Роденом.
— Не обязательно. У Майоля свой стиль, и у Бурделя тоже. Я никогда не указываю, что делать. Только — как делать. У тебя выдающийся талант,