Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
В этом роде:
«Восстань, бесстрашный вождь, Бетрищев благородный».
…Не этот ли неверный «общий дух», не эта ли, слишком для той эпохи изукрашенная и тяжелая в своих тонкостях «манера» Толстого возбудила покойного Норова, как очевидца, возразить Толстому так резко и… вместе с тем так слабо? Не умели русские люди того времени ни так отчетливо мыслить, ни так картинно воображать, ни так внимательно наблюдать, как умеем мы. Силой воли, силой страсти, силой чувства, силой веры – этим всем они, вероятно, превосходили нас, но где же им было бы равняться и бороться с нами в области мысли и наблюдения! (Леонтьев К. О романах Л. Н. Толстого. Анализ, стиль, веяние. СПб., 1911. С. 107.)
Гораздо серьезней возразил Толстому князь Вяземский, которому чрезвычайно не понравился следующий кусок Толстого:
…А в каком виде представлен император Александр в те дни, когда он появился среди народа своего и вызвал его ополчиться на смертную борьбу с могущественным и счастливым неприятелем? Автор выводит его перед народ – глазам своим не поверишь, читая это – с «бисквитом, который он доедал»: «Обломок бисквита, довольно большой, который держал государь в руке, отломившись, упал на землю. Кучер в поддевке (заметьте, какая точность во всех подробностях) поднял его. Толпа бросилась к кучеру отбивать у него бисквит. Государь подметил это и (вероятно, желая позабавиться) велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать их с балкона…»
Если отнести эту сцену к истории, то можно сказать утвердительно, что это – басня; если отнести ее к вымыслам, то можно сказать, что тут еще более исторической неверности и несообразности. Этот рассказ изобличает совершенное незнание личности Александра I. Он был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться перед народом, и еще в такие торжественные и замечательные дни, доедающим бисквит. Мало того, он еще забавляется киданием с балкона Кремлевского дворца бисквитов в народ, – точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам! Это опять карикатура, во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной. А и сама карикатура – остроумная и художественная – должна быть правдоподобна. Достоинство истории и достоинство народного чувства, в самом пылу сильнейшего его возбуждения и напряжения, ничего подобного допускать не могут. История и разумные условия вымысла тут равно нарушены…
Не идем далее: довольно и этой выписки, чтобы вполне выразить мнение наше (Кн. П. А. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1869. Вып. I. С. 192).
В раздражении Вяземского есть какое-то ощущение оскорбленного хорошего тона; причем в заметке Вяземского мы видим личный вызов Толстому. Вяземский требует доказательств. Толстой утверждал, что «везде, где у него есть исторические лица», он пишет на основании документов. Толстой вызов принял и написал Бартеневу, в журнале которого «Русский архив» была напечатана цитируемая статья Вяземского, следующее письмо:
1869 г. февраль 6. Я. П. (На отдельном листке.)
…В напечатанном в № Р. А. мною объяснении было сказано, что везде, где в книге моей действуют и говорят исторические лица, я48 не выдумывал, а пользовался49 известными материалами. Князь Вяземский в № Р. А.50 обвиняет меня в клевете на характер И[мператора] А[лександра] и в несправедливости моего показания. Анекдот о бросании бисквитов народу почерпнут мною из книги Глинки, посвященной Государю Императору, страница такая-то (Толстой и о Толстом. Письма Л. Н. Толстого к П. И. Бартеневу / Прим. М. Цявловского. М.: Издательство «Толстовского музея», 1928. Сб. 4).
Затем идет второе письмо:
(1869. Конец февраля – начало марта. Я. П.)
Петр Иванович! Сделайте милость, напечатайте в «Р. А.» мою заметку. Мне необходимо это. Ежели вы не нашли того места, то только потому, что не брали в руки. Записки Глинки посвящены (кажется, Государю) 1‑го ратника ополчения. Пожалуйста, найдите и отпечатайте. У меня на беду и досаду пропала моя книга Глинки. И напечатайте поскорее, чтобы вышло вместе с 5‑м томом. В №… К[нязь] В[яземский] не указывает, на основании каких материалов или соображений сомневается в справедливости описанного мною случая о бросании Государем бисквитов народу. Случай этот описан там-то так-то. Пожалуйста, любезный Петр Иванович, потрудитесь взглянуть в книгу эту и напечатайте это. Очень меня обяжете. Ваш Л. Толстой.
Ответ Бартенева на это письмо не сохранился. Переписка обрывается, потому что места о бисквитах у первого ратника московского ополчения – Сергея Глинки – нет, Толстой сделал то, что в типографском деле называется «подхватить строку», когда одна фраза составляется из двух. А есть у Глинки вот что:
…Благовест продолжался. Государь двинулся с Красного крыльца. Двинулось и общее усердие. На каждой ступени, со всех сторон, сотни торопливых рук хватали за ноги Государя, за полы мундира, целовали и орошали их слезами. Один кричал: Отец! Отец наш! Дайте нам на себя наглядеться! Другие восклицали: Отец наш! Ангел наш!
…На Красном крыльце во время государева обеда происходил непрерывный прилив и отлив народа. Государь обращал взоры к зрителям и дарил их улыбкою приветливою. Июля 13-го, Петр Степанович Валуев, находясь в числе приглашенных к обеду и привыкнув говорить с Государем голосом сердечным, сказал: «Государь, смотря на вас и на народ, взирающий на вас, скажешь, что общий отец великого народа русского вкушает хлеб-соль среди радостной, родной своей семьи» (Глинка Сергей. Записки о 1812 годе. С. 14–15).
Вкушение хлеба-соли реализировалось в следующую картину:
…За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:
– Народ все еще надеется увидать ваше величество.
Обед уже кончился, государь встал, доедая бисквит, и вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.
– Ангел, батюшка! Ура! Отец!.. – кричали народ и Петя; и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья.
Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перила балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле: старушка ловила бисквиты и не попадала руками. Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал: «ура!» уже охрипшим голосом (Толстой. Война и мир. Т. III. С. 74).
Толстой ссылается на место правильно, потому что в этом месте есть «государев обед» и есть «хлеб-соль», и поэтому не нужно искать какого-то другого места. Если бы оно было, то издатель «Русского архива», в то время интересовавшийся двенадцатым годом, несомненно, нашел бы; но этой сцены даже произойти не могло, потому что Александр I в момент наступления Наполеона не был популярен.
…На слова Нелединского, который смотрел довольно мрачно на совершающиеся события и на последствия, которыми могут они отозваться в России, великая