Роден - Дэвид Вейс

— Я скопила сто двадцать франков. Ничего не тратила с тех пор, как мы познакомились. — Для него при его теперешних обстоятельствах это было целым состоянием. — Вот! — Роза вытащила из-за корсажа связанный в узел носовой платок. — Сто двадцать франков, можешь пересчитать.

Огюст был потрясен. Никогда он не видел таких денег. Ведь она зарабатывает гроши, и, чтобы скопить эту сумму, ей пришлось не раз отказывать себе даже в еде.

Роза сунула узелок в его дрожащую руку.

— Как раз тебе по руке! — воскликнула она. — Добрая примета. Ты подыщешь хорошую мастерскую.

— За сто двадцать франков? Да это будет конюшня! — Но увидев обиду на ее лице, он поспешно прибавил: — Ты очень добрая.

— Это ты будешь добрым, если согласишься их взять.

Огюст знал, что следует отказаться, но иметь свое место для работы — какое блаженство! Он сам себе будет хозяином, работа пойдет успешней, а когда она наконец позабудет о своей застенчивости, все улучшится, даже ее позирование. — Но помни, я беру это только в долг, — сказал он.

— Только в долг, — повторила она с веселой улыбкой, а сердце у нее упало.

Огюст пошел было прочь, всецело захваченный мечтами о собственной мастерской, которую хотел снять немедленно. Роза, пораженная, молча застыла на месте, и тут он вдруг вспомнил о ней. Резко остановился, сообразив, что слишком занят своими мыслями, невнимателен, и промолвил:

— Спасибо тебе, Роза.

— Не за что.

— Ты обиделась.

— Нет, неправда. — Если он это заметит, все будет испорчено. — Чего мне обижаться?

— Ты обедала? — Он был так возбужден, что не чувствовал голода, но она, должно быть, проголодалась.

— Нет.

— Пойдем пообедаем. Да нет, не на эти деньги, — сказал он и спрятал в карман узелок с ее деньгами. — У меня есть несколько франков. Мы отпразднуем это событие. Закажем сосиски, вино. — Огюст взял Розу под руку — впервые за все время их знакомства — и повел в недорогой, но приличный ресторан.

II

Огюст не стал советоваться с Розой о мастерской. Подыскав для себя старую конюшню на улице Брюн, поблизости от мастерской Лекока, где работал над бюстом Розы, он обратился за советом к друзьям. Улочка соединяла авеню Гобеленов и бульвар Сен-Марсель и была по соседству от того места, где он родился и вырос.

Огюст стоял у входа в бывшую конюшню, — он уже решил ее снять, хотя видел все ее недостатки, — а Фантен, Дега, Ренуар, Далу и новый знакомый, неуклюжий широколицый, но привлекательный Клод Моне, осматривали помещение. Он ждал от них замечаний, они могли посоветовать что-нибудь дельное.

Дега осмотрел древнюю дырявую крышу, покрытые плесенью стены, разбитые оконные стекла, перекосившиеся двери, пол, наполовину земляной, наполовину цементный, — все помещение, где гуляли сквозняки и стоял промозглый холод, и тем не менее просторное и светлое, и сказал:

— Места достаточно, если ты тут не схватишь воспаления легких.

Фантен сказал:

— Перестань издеваться, Дега. Ведь это опасно. Ты, Роден, умрешь здесь от холода. У тебя сразу отмерзнут пальцы.

— Я поставлю печку. До самого потолка, — сказал Огюст.

— Одной тут не обойдешься, — ответил Фантен. — И все равно будет страшно холодно. Ты что, собираешься ее снять?

— Мне бы свою мастерскую, — сказал Моне.

— Но ты же все советуешь писать на открытом воздухе, — заметил Фантен.

— Я потому так говорю, что мы стали пленниками наших мастерских, — ответил Моне. — Ведь мы лишены живых красок света, когда пишем в закрытом помещении. Цвет — главное, а цвета меняются, переходят один в другой, приобретают новые оттенки в зависимости от силы и качества освещения. Но, конечно, какую-то работу надо делать и в мастерской.

Дега сказал:

— Моне, пора бы тебе уже усвоить эту истину. Даже наши лучшие пейзажисты Милле, Диаз, Коро редко пишут на пленэре. Если и делают какие-то наброски и рисунки на открытом воздухе, то завершают работу над пейзажами всегда в мастерской. — Дега повернулся к Родену, словно с Моне было покончено. — Роден, ты считаешь, что действительно сможешь здесь работать?

— Выбора нет. Я уже перебрался сюда.

— А чего же тогда ты спрашиваешь нашего совета? — сердито спросил Дега.

— Вы можете сказать, не обманывают ли меня.

— Сколько бы ты ни платил, все равно много.

— Удобств здесь никаких, но работать можно, — добавил Моне.

Дега разозлился:

— Ему придется работать в перчатках, он тут задохнется от печного дыма и все равно отморозит ноги. Да это прямо могила! Он сошел с ума!

— Тут не так уж плохо, — сказал Моне. — Потолок высокий, и хороший свет.

— Но пленэр, — сказал Ренуар. — Что в нем хорошего, как можно в него верить?

Моне ответил:

— Никто не обязан восхищаться тем, что видит. Самое главное — правдиво отображать то, что мы видим, как мы это видим.

— Черт возьми, да если писать, что не нравится, так я бы и не писал, — возмутился Ренуар. — Я не могу заставить себя писать, что мне не нравится.

— Как бы там ни было, — сказал Дега, — а я считаю, что Роден поступает правильно.

— По крайней мере будет собственная мастерская, — упрямо повторил Моне.

— Ну, конечно, — сказал Дега. — Это главное. А добьется ли он успеха — дело второе.

— И все-таки он будет независим, — заявил Моне.

Сам Моне, как ни старался, не мог позволить себе снять мастерскую. Родену повезло. Все несчастье Дега в том, что он считает, будто остается художником, даже если не пишет.

Огюст сказал:

— И незачем мне ждать какого-то чуда, лишь бы было помещение для работы, а рядом я снял комнату. Это удобно.

Далу немедленно расследовал это обстоятельство и доложил:

— Там двуспальная кровать. И маленькая кухня. Признавайся, кто она?

— Это все входит в мою мастерскую, — сердито ответил Огюст.

— Входит-то входит, — продолжал Далу, — а все-таки кто она? Какая-нибудь провинциалочка?

Огюст молчал.

— Разве ты не хочешь познакомить нас с ней? — спросил Далу.

— Не твое дело, — сказал Ренуар.

Далу пропустил замечание мимо ушей:

— Посмотрели бы вы на эту комнату. Там никакой мебели, кроме старой двуспальной кровати, комода и двух деревянных стульев. Все такое неудобное, некрасивое. Может, ты, Роден, аскет? От такой обстановки всякая любовь завянет.

Огюст коротко ответил:

— Я не люблю мягкой мебели, особенно мягких кресел, чтобы в них валяться. Недолго и разлениться.

— Уж не завелась ли у тебя какая «Дама с камелиями»? — поддразнивал Далу.

— Нет, — отрезал Огюст. — Мне не нравится эта пьеса. Сентиментальная чепуха.

— Верно, — подхватил Ренуар. — Глупейшая вещь. Надо обладать талантом Дюма, чтобы заставить поверить в