Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Я уже указывал на неудачный отрывок толстовской прозы, названной автором «Сон». Он предлагался в романе то Пьеру Безухову, то Николаю Ростову. Таким образом, этот «Сон» не может быть уже характеристикой героя, если он, по мнению Толстого, мог присниться в разное время разным героям. Но, конечно, здесь можно возразить, что он не приснился, что он не привился роману – это пример толстовской неудачи.
Приведу здесь показание Срезневского:
«Сон» – небольшая вещица: в первой редакции его в нем около 600 слов, в последней всего около 430. В «Сне» Толстой в один из первых раз применил тот им излюбленный впоследствии прием изложения, который применял очень часто в течение своей деятельности до конца своих дней, – изображение ощущений героя или своих мыслей как бы вне действительной жизни, как сон или бред.
Он стоял на каком-то странном возвышении, белом, колеблющемся, над громадной, как море, толпой, и, гипнотизируя эту толпу, говорил ей.
И вот во время вдохновенной речи он вдруг ощутил на себе чей-то взгляд – «чужой, свободный», не похожий на взгляды восхищенных им людей: в толпе, не соединяясь с ней, шла женщина. В ней, в этой женщине, было все, что любят. И к ней «сладко и больно» его тянула непреодолимая сила. Она посмотрела и отвернулась, и во взгляде ее была «кроткая насмешка и чуть заметное сожаление». – Она ничего не понимала из того, что он говорил, и не жалела об этом, а жалела только о нем. Ему стало стыдно от ее взгляда. Он хотел говорить еще, но слов уже не было. Он весь ушел в нее и не мог «вынуть из себя ее взгляда». Она же была полна счастья, ей никого не нужно было, и потому он чувствовал, что без нее нельзя жить. Но мрак закрыл ее от него, и он заплакал; он плакал о прошедшем, о чужом счастье… но в слезах его было и счастье – настоящего… (Толстой 1850–1860 / Ред. Срезневского. Материалы, статьи. Л., 1927. С. 73.)
…Через пять лет, в 1863 г., какие-то обстоятельства опять вызвали «Сон» к жизни. Толстой снова его пересмотрел, переправил, дал переписать и на этот раз решился предложить его издать. Он остановился и, конечно, неудачно на Иване Сергеевиче Аксакове, редакторе славянофильского «Дня». Впрочем, и тут своего имени он не захотел связать со «Сном», считая его, может быть, произведением слишком далеким от тех, которые дали ему известность, слишком идущим с ними вразрез и своим стилем, и течением мыслей. Он решил скрыться за другое лицо и послал свой «Сон» от имени Натальи Петровны Охотницкой, как первый ее «литературный опыт».
Этой попыткой передать «Сон» гласности дело не ограничилось. Слова Толстого, что он знает, что написал свой «Сон» хорошо, записаны были им в дневнике не по-русскому. Через год или два, в 1864 или в начале 1865 г., во время работы над «Войной и миром», тогда еще называвшимся «1805‑м годом», он вспомнил про свое произведение и решил включить его в роман. В рукописи «Войны и мира» нашелся вложенный листок с третьею редакцией «Сна», написанный не тем почерком, которым Л. Н. писал в эпоху «Войны и мира», а более ранним, с поправками почерка времени «Войны и мира»; в этих поправках главное место занимаются переправки стоящих везде в «Сне» оборотов в первом лице на обороты в третьем: вместо «Я во сне стоял на колеблющемся возвышении» «он во сне стоял…» и пр. «Сон» должен был войти в главу, в которой рассказывается о падении Николая Ростова, и, как и вся эта глава, в печатный текст не вошел.
Но и на этот раз Толстой не хотел помириться с мыслью о возможности забыть «Сон». Продолжая работу над «Войной и миром», он предположил связать его с Пьером (Толстой 1850–1860 / Ред. Срезневского. С. 77).
Есть чрезвычайно любопытная история о сватовстве Сперанского. Привожу ее:
Незнакомка была дочь вдовы Стивено, Елисавета. Сперанский до тех пор не только никогда не видел ни матери, ни дочери, но даже не знал об их существовании (Барон Корф. Жизнь графа Сперанского. С. 71).
…Девушка говорила с сидевшею возле нее дамой по-английски, и обворожительно гармонический голос довершил действие, произведенное на меня ее наружностью. Одна лишь прекрасная душа может издавать такие звуки, подумал я, и если хоть слово произнесет на знакомом мне языке это прелестное существо, то оно будет моею женою. Никогда в жизни не мучили меня так сомнение и нетерпеливость узнать мою судьбу, пока на вопрос, сделанный кем-то из общества по-французски, девушка, закрасневшись, отвечала тоже по-французски, с заметным, правда, английским ударением, но правильно и свободно. С этой минуты участь моя была решена и, не имея понятия ни о состоянии и положении девушки, ни даже о том, как ее зовут, я тут же в душе с нею обручился (Барон Корф. Указ. соч. С. 72).
Толстой использовал ее, и использование находится именно в этом отрезке романа, но использовал он ее, передав не Сперанскому, а Андрею Болконскому:
«Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», – сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине (Т. II. С. 164).
Разница в характеристике между Сперанским и Болконским очевидна, но отрывок перешел удачно.
Мнение Кузминской о «биографическом» происхождении эпизода ни на чем не основано и представляет собой обычную ошибку этого мемуариста-беллетриста. Вся книга Кузминской для человека, занимающегося фольклором, – собрание легенд.
Лев Николаевич в романе «Война и мир» взял тип сватовства жениха Тали – Мебеса. Мебес, увидя Талю в первый раз в ложе театра, прельстясь ею, сказал себе: «Das soll mein Weid warden» (эта должна быть моей женой), и действительно менее, чем через год, он женился на ней (Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. 1863–1864. Ч. II. С. 39).
Как видите, приведенное Кузминской воспоминание не совпадает с толстовским местом, так как у Кузминской нет загадывания.
Но наиболее прославленный и наиболее разработанный случай остранения имеет реального носителя – это пересказ части Бородина через восприятие штатского человека – Пьера. Любопытно отметить, что Пьер, композиционно говоря, выехал на Бородино не в первый раз. Толстой уже применял этот прием, выпустивши в один из боев вместо Багратиона аудитора, т. е. штатского человека. Аудитор появился только для создания контраста, но по своей телесной характеристике и по композиционной роли он совершенно совпадает с Пьером.
За князем Багратионом ехали: свитский офицер, личный адъютант князя, Жерков, ординарец, дежурный штаб-офицер на энглизированной красивой лошади и статский чиновник, аудитор, который из любопытства попросился ехать в сражение. Аудитор, полный мужчина с полным лицом, с наивной улыбкой радости оглядывался вокруг, трясясь на своей лошади, представляя странный вид в своей камлотовой шинели на фурштатском седле среди гусар, казаков и адъютантов.
– Вот