Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

И все-таки в этом деле, в этом классическом сюжете антропологии и истории, есть нечто сбивающее с толку. С одной стороны, смущает, как я уже отметил вначале, поразительное разнообразие мест и правил размещения, которые живые способны вообразить для своих мертвецов, и особенно — многообразие способов, какими первые стремятся забыть вторых. Вопреки ожиданиям, нет явного противоречия между обществами, которые стараются хранить память об усопших (где живые продолжают принимать умерших в своем кругу), и теми, что разучились заботиться о них (современные общества, где мертвым больше нет места). Этнография решительно опровергает идею о том, что люди всегда должны связывать нравственность своего существования с добровольным обязательством продлевать существование своих усопших, воздвигая им вечные памятники, слагая эпитафии или просто думая о них среди будничных дел.

Нет, в сущности, такого закона антропологии, который предписывал бы поддерживать отношения с человеком после его смерти, хранить его останки в той или иной форме и уж тем более строить социальный порядок на почитании его памяти. Оказывается, что забота о мертвых в разных географических и временны́х контекстах — это прежде всего порядок добровольного забвения, сознательное и порой изощренное усилие по распамятованию. Все люди и все общества, в которые и посредством которых они организуются, забывают по-разному, но суть всегда — даже в коллективах, склонных к абсолютной гипермнезии [20], — сводится к тому, чтобы забывать по крайней мере некоторых умерших; более того, всегда забывать что-то о каждом из тех умерших, которых помнят.

Однако не стоит впадать в крайность, думая, что забвение — это единственный (и решительный) исход любой погребальной традиции. Давайте раз и навсегда покончим с мифом, уже развенчанным работами Магали Молинье и Венсиан Деспре [21], о том, что «правильный» траур всегда требует «работы» по отделению от умерших, которых мы якобы позволяем себе постепенно забыть, опираясь на социальные нормы, включающие такую «работу» в различные погребальные традиции. В этом случае весь комплекс обязательств, связанных со смертью человека, следовало бы понимать как коллективное сопровождение личной утраты, помогающее каждому пройти этапы, — те, что описаны Зигмундом Фрейдом в его знаменитом эссе [22], — которые в конечном счете позволят жизни взять верх, несмотря на разрыв связей и за его пределами. Однако этнография ясно показывает, что и у этой идеи нет антропологических оснований. Таким образом, можно утверждать, что в разных обществах память об умерших оформляется по особым, культурно обусловленным законам баланса памяти и забвения.

Тем не менее проблема остается: во всей этой истории мертвые предстают пассивными объектами коммеморативных амбиций живых. Они позволяют потомкам лепить себя, словно податливая глина, принимают формы, угодные тем, кто одалживает им жизнь. Это эссе — попытка перевернуть привычный взгляд. Вместо того чтобы рассматривать умерших исключительно как объекты ритуального внимания и описательных усилий живых, я предлагаю взглянуть на них как на субъектов в ситуациях, где им приходится действовать. Вместо того чтобы ограничиться изучением разнообразия способов проявления живыми заботы о мертвых, я покажу, в каких существ и в каких собеседников мертвые превращаются под воздействием живых. Какие аффективные, языковые и коммуникативные навыки они должны сохранить или освоить, чтобы соответствовать ожиданиям последних? На какое место в мире они могут претендовать и какой формой присутствия заявят о себе потомкам? Какие запросы они должны сформулировать и на каком языке? Какие действия они заставят нас совершить, каких трудов осмелятся требовать?

Одним словом, нам предстоит сравнить механизмы воспитания мертвых: каким образом живые побуждают их становиться субъектами определенного типа — наделенными теми или иными способностями или лишенными их, осязаемыми или бестелесными, видимыми или незаметными, отвергнутыми или желанными.

Быть мертвым — как и все на свете, верно? Можно научиться.

Китай, деревня Цзюйцзо, провинция Юньнань,

1958–2012

Лолопо — народность земледельцев и скотоводов, населяющих горные районы Юго-Западного Китая — чрезвычайно внимательны к чувствам, которые пробуждает в умерших их посмертная забота [23]. Чтобы поддерживать с умершими стабильные и продуктивные отношения, крайне важно развивать их чувствительность и рассчитывать на их субъективную способность эмоционально реагировать на проявление заботы со стороны живых.

Когда человек умирает, жители деревни Цзюйцзосовершают ряд ритуальных процедур для того, чтобы наделить его новым телом и придать облик социального существа, включенного в космический порядок и призванного отдать экзистенциальный долг своего земного существования: прожив жизнь, умерший обязан, в свою очередь, способствовать порождению жизни. Сразу после констатации смерти и ее публичного оглашения начинается двух- или трехдневное бдение, затем десятки родственников собираются в доме покойного или покойной для проведения ритуалов «Исход из дома» и «Исход со двора», которые длятся сутки, после чего тело в гробу переносят на кладбище для погребения. Спустя три дня близкие друзья и родственники снова собираются на бдение «Возвращение в третью ночь», во время которого душу умершего принимают на вечер, и лишь через семь дней после погребения, в ходе обряда «Жертвоприношение от заката до рассвета», душа окончательно поселяется в сакральное изображение, размещенное на возвышении у стены в доме потомков.

Затем, после жатвы, друзья и родственники (обычно около сотни человек) собираются на торжественное «Жертвоприношение десятого месяца», во время которого специально назначенный декламатор произносит в адрес мертвых длинные многочасовые поэмы о происхождении вселенной и том месте в мироздании, которое должен занимать умерший среди живых. Это называется «беседовать с духами» (nèpi). Чтение этих поэм будет повторяться ежегодно на протяжении десятилетий во время коллективного обряда «Лесной сон», знаменующего окончательный разрыв связей между умершим и его потомками. Жертвенное принесение живыми родственниками в дар умершим животных, растений и поэм постепенно, день за днем, год за годом, утверждает умерших в качестве получателей даров и особых речей, цель которых — напоминать им об обязанностях и, прежде всего, о необходимости вступать в связь в мире ином, чтобы земные браки давали плоды.

Таким образом, связать мертвого с живыми «договором жизни» означает наделить его не только субъектностью — ритуал не сработает, если причитания и плачи скорби живых не смогут обострить восприятие покойного, заставить его отзываться на запросы, сопровождающие подношения, — но и телесностью. В ходе похоронных процедур лолопо фактически распределяют своих умерших по нескольким материальным носителям, закрепляющим их присутствие в деревенской топографии. Помимо изображения, установленного потомками в доме спустя семь дней после погребения, во время «Жертвоприношения десятого месяца» у подножия кладбища сооружается конструкция из веток и ритуальных